Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные - Дэвид Слоан Уилсон

В Иакова вцепился десяток рук, и его куда-то потащили. Он различил холм, на котором стоял покосившийся и осевший сенной сарай. От толпы исходило жуткое зловоние; запахи пота и мочи смешивались с чем-то смердящим, что не имело и названия, – будто все эти тела заживо гнили. Иакову пришлось зажать нос, а девицы смеялись над ним до слез. Мужики, державшие друг друга за плечи, гоготали, довольно ржали, а то и лаяли, как псы. По дороге кто-то валился наземь, но другие даже не задерживались, чтобы помочь упавшим, а просто переступали через тела и шли дальше. Иаков не понимал; смятение охватило его душу. Как могут дети Адама, созданные по образу Бога, пасть в такие бездны? Эти парни и девки… у них ведь есть отцы и матери, есть мозг, есть сердце. Они ведь не слепые, они могут узреть чудеса Божьи!

Иакова привели на открытый участок с вытоптанной и заблеванной травой. Бочка водки, пустая на три четверти, стояла у почти угасшего костра. Пьяные музыканты били в барабаны, дудели в дудки, кто-то бренчал на лютне со струнами из бычьих жил, кто-то дул в бараний рог, будто наступил Рош-ха-Шана, еврейский новый год. Но для кого звучала вся эта музыка? Для тех, кто уже напитался ядом? Кому хватало сил только на то, чтобы валяться на траве, хрюкать, подобно свиньям, лизать землю и что-то невнятно бормотать лежащим на ней камням? Многие валялись безжизненными тушами. На небе сияла полная луна. Девка, обхватив руками ствол, горько рыдала. Прошел скотник, подбросил в костер веток и едва не завалился туда сам. Почти тут же другой пастух, заросший волосами, будто шерстью, попытался затушить пламя, мочась на огонь. Девки завывали, визжали, орали как кошки. Иаков едва мог дышать. Он уже не раз слышал такие крики, но они всегда повергали его в ужас.

«Да, теперь я увидел это, – сказал он сам себе. – Вот та мерзость, что побудила Бога потребовать пустить под нож целые народы».

Отчасти потому он и негодовал на Господа, будучи мальчишкой. Зачем велеть Моисею уничтожать народы? Какой грех совершили малые дети? Но теперь Иаков видел эту чернь – и понял: есть порок, вытравляемый только огнем. Тысячи лет поклонения идолам выжили в этих дикарях. Сквозь расширенные, налитые кровью глаза на него смотрели они – Ваал, Астарта и Молох (Singer 1962, 56–57).

Как бы то ни было, но Иаков не может не влюбиться в Ванду, дочь хозяина, приходившую в горы каждый день, чтобы подоить коров. Она тоже влюбляется в него – за то, что он был бесконечно более благороден и грамотен, чем люди ее народа. В конце концов они уступают своей страсти, но радость Иакова смешивалась с мукой от совершения тягчайшего греха. Едва успевает начаться их безнадежный роман, Иакова вызволяют из рабства братья по вере: странствующие циркачи рассказали им, где тот находится, за ним приехали в фургоне, полном денег на его выкуп. Человеколюбие единоверцев не удивляет Иакова: «освобождение пленника – священное деяние» (49). Иаков уезжает столь внезапно, что не может даже попрощаться с Вандой, не говоря уж о том, чтобы объяснить своим освободителям, в какое положение попал. И Ванда не узнает правды от своих сородичей: те врут, скрывая шальные деньги. Ей говорят, что Иаков просто пропал – может, его убил кто-то из соседей, недовольный постоянным присутствием еврея.

Иаков возвращается в свою деревню. Она восстанавливается после того самого набега, как не раз восставали в прошлом и она, и другие еврейские общины. Здесь Зингер описывает жизнестойкость и коллективную организацию евреев, позволяющие им достигать совершенства во всем, чего им не запрещали напрямую:

Торговлей в Польше заправляли евреи, и никакие волнения не могли этому помешать. Они торговали даже церковными украшениями – да, это запрещено, ну так и что же? Еврейские купцы отправлялись в Пруссию, Богемию, Австрию и Италию, везли оттуда шелк, бархат, вина, кофе, пряности, драгоценные украшения, оружие – а из Польши вывозили соль, растительное масло, лен, сливочное масло, яйца, рожь, пшеницу, ячмень, мед, сырые кожи. Ни знать, ни крестьяне даже не представляли, чем занимаются евреи. Польские цехи защищали себя всевозможными привилегиями – но товар у еврейских ремесленников стоил меньше, а по качеству часто был лучше. Евреев-кустарей держал чуть ли не каждый помещик. Король запретил евреям открывать аптеки – но аптекарям-неевреям не верил народ. Бывало, докторов-евреев привозили даже из-за границы. Священники, в особенности иезуиты, клеймили медицину неверных со своих кафедр, издавали памфлеты, писали и воеводам, и в Сейм, прося лишить евреев права на медицинскую практику, но стоило кому из духовенства заболеть – и он тут же посылал за евреем (126–127).

Иакову незамедлительно предоставляют место в общине. Но он несчастен – ведь столь многие братья по вере лишь ограничиваются пустыми ритуалами, нарушая дух веры ради стяжания богатств. Бедный, но грамотный, Иаков – завидный жених, однако ни одна из девушек, с которыми его знакомят, не вызывает ни той страсти, какую вызывала в нем Ванда, ни даже одухотворенности, которую пробуждала та любовь. Подвергая себя великой опасности и терзаясь еще более сильной душевной мукой за «возвращение в Египет», Иаков спешит за Вандой, и они бегут через горы во вновь отстроенную еврейскую общину, для которой они оба чужаки. Ванда хочет принять иудаизм и получает от Иакова наставления, но еврейский закон никогда ей этого не позволит – а выучить язык и обычаи настолько хорошо, чтобы притвориться еврейкой, она не сможет никогда. У них остается только один путь остаться вместе: Ванда притворяется глухонемой.

Новая еврейская община образована на землях недалекого дворянина-католика, изначально пригласившего лишь несколько еврейских семей – вести его дела. Это типичная договоренность: кстати, Иаков свободно говорит по-польски именно потому, что его предки по матери на протяжении многих поколений были распорядителями у польских шляхтичей. Почти мгновенно маленькое еврейское поселение разрастается до размеров городка – и растет на глазах у беспомощно протестующего дворянина. Распорядитель-еврей без зазрения совести и при любой возможности эксплуатирует помещика и его крестьян – но более того, он делает то же самое и с единоверцами, при этом благочестиво исполняя ритуалы. Иаков, искренне набожный человек, против своей воли выдвинут на должность распорядителя – и риск того,