Светочи Чехии - Вера Крыжановская

— Спасибо, Иларий, за все твои сведения. Но мне этого мало, я хочу знать больше: на сколько времени они здесь, где они обыкновенно бывают, в какие часы выходят из дому и возвращаются; словом, разузнай все, что до них относится. Затем надо будет постараться завязать сношение с кем-нибудь из домашних.

Иларий побледнел.

— Как? Вы решились бы еще раз… пробраться к Ружене? — пробормотал он.

Бранкассис смерил его презрительным взглядом.

— Ты чересчур любопытен, мой дружок! Когда я что-либо приказываю, ты должен исполнять, не рассуждая, che diavolo! Кажется, я плачу довольно щедро за твою старую шкуру, чтобы ты мог рискнуть ею для меня! Но я давно знаю, что ты храбр лишь там, где можно безнаказанно мучить слабого или обмануть глупого, и потому тебя, с твоей трусостью, оставлю в покое. Если я и доберусь до Ружены, то уж, конечно, не ты будешь меня сопровождать. Наконец, у меня и нет этого намерения: я жажду мщения, а не любви.

— Я сделаю все возможное, чтобы добыть вам желаемые сведения, и поверьте, не трусость, а грозящая мне опасность вынуждает меня быть осторожным. Ведь, если кто-нибудь из графской свиты меня признает, я погиб, — ежась со страху, ответил Иларий.

— Делай, как знаешь! Но, чтобы через три дня ты знал все, что мне нужно, и завязал сношение с кем-нибудь в доме, — ответил Бранкассис, знаком руки отпуская своего секретаря.

Ружене, конечно, и в голову не приходило, какая опасность угрожала ей и ее близким; она поглощена была совсем иными интересами.

Два неожиданных обстоятельства смутили ее покой. Первое касалось Гуса. С негодованием узнали чешские паны о возмутительном обращении с несчастным: его не только заключили в уединенную башню и заковали в ножные кандалы, но на ночь надевали еще ручники и цепью прикрепляли к стене. Между тем, ничто, казалось, не оправдывало такой строгости относительно узника, доброта и чарующая кротость которого обезоруживали даже его тюремщиков, оказывавших ему некоторое снисхождение и даже допускавших к нему друзей. Теперь, в Готтлибене, Гус был отрезан от всего мира, лишен всякой человеческой помощи и даже религиозной поддержки, так как ему не было разрешено причащение. Страшные страдания, причиняемые уважаемому всеми человеку, глубоко огорчали Ружену и Светомира. Анна, удивительное дело, не проронила ни слезинки; но зато, несколько слов, вырвавшихся у нее по этому поводу, дышали такой ненавистью к духовенству и собору, таким презрением к императору и всем чешским предателям, что испуганная графиня упросила ее молчать, чтобы не навлечь на себя каких-нибудь неприятностей.

В скором времени новое обстоятельство еще более встревожило Ружену.

Дело шло об Иерониме, а к нему, в глубине ее сердца, таилось совсем особое чувство — болезненное, но глубокое, словно закрывшаяся снаружи рана, которая, однако, продолжает гореть и сочиться при малейшем прикосновении. То не была любовь, казалось ей, в обычном значении этого слова; великодушие, выраженное Воком по поводу ее признания, отвоевало ему привязанность Ружены. Она была глубоко благодарна мужу, что он не искал тогда ссоры с Иеронимом, а для ревнивого, вспыльчивого и взбалмошного графа это была большая заслуга; на этой-то признательности и расцвело, мало-помалу, доброе, теплое чувство ее к Воку. Иероним же остался для Ружены идеалом, за которого она молилась и дрожала, если ему угрожала какая-нибудь беда; в такие-то минуты и раскрывалась старая рана.

Как же встревожилась она, когда однажды Ян из Хлума, взволнованный, пришел к графу Гинеку и рассказал, что накануне неожиданно встретил мистра Иеронима, прибывшего в Костниц в надежде помочь своему другу защищать его дело. Страшась опасности, грозившей Иерониму, барон Ян повел его к пану Вацлаву, и они вдвоем едва-едва убедили его скрыться скорее из города.

Иероним, на самом деле, уехал, но только после того, как прибил, в то же утро, к дверям церквей и ратуши заявление, в котором доводил до всеобщего сведение цель своего приезда и требовал от императора и собора действительной охранной грамоты, дабы иметь возможность свободно явиться перед ними. Ян Хлум и другие чешские и моравские паны, не ждавшие правды и милости от собора, этой меры не одобряли.

Иероним покинул Костниц и Ружена несколько успокоилась.

Глава 4

Настал апрель. Как-то, в сумерки, графиня сидела дома одна. Граф отправился к пану Ганушу Туликовскому, с которым его познакомил Светомир, Туллие ушла в гости к своей знакомой из Болоньи, которую знала еще с детства и случайно встретила теперь в Костнице, уже замужем за итальянским врачом, а Анна молилась в своей комнате. Воспользовавшись своим уединением, Ружена принялась за письмо к Воку и подробно описывала свои впечатления и все, что видела и слышала здесь, в этом муравейнике. Ее потревожило появление Яромира, прибежавшего сказать, что Брода просит ее сойти в комнату графа, куда он привел какого-то незнакомца, прибывшего по крайне важному, неотложному делу. Удивленная графиня тотчас же встала и пошла за пажом. У дверей комнаты свекра ее встретил Брода и шепотом проговорил:

— Мистр Иероним прибыл переодетый, чтобы повидаться с бароном Яном, но, не найдя его дома, пришел сюда. Задержите его, пани, до прихода графа и, если возможно, убедите уехать, иначе он погиб. Я буду сторожить, чтобы не вошел никто посторонний.

И, не дожидаясь ответа, он вышел, а Ружена поспешно отворила дверь в комнату графа.

Смелый гость стоял у открытого окна, с мрачным, задумчивым видом глядя на молодую, свежую зелень сада. Он сбросил на стул шляпу и плащ, и лучи заходящего солнца нежными отблесками скользили по его прекрасному, мужественному лицу и белой красивой руке, нервно перебиравшей рукоять торчавшего за поясом итальянского кинжала.

Иероним почти не изменился; такой же самоуверенной веселостью засветились его большие, темные глаза, когда, обернувшись на шум открывшейся двери, он узнал Ружену, смущенно остановившуюся на пороге.

Сердце забилось в ее груди. После того памятного свиданья, когда они излили друг другу свои чувства, теперь они в первый раз встречались с глазу на глаз, и оба стояли молча, подавленные нахлынувшими впечатлениями о той упоительной, но тягостной минуте…

Иероним первый овладел собой.

— Простите, что я вас потревожил. Я рассчитывал найти здесь графа и пана Яна.

— Вы у нас всегда желанный гость и прекрасно это знаете, мистр Иероним, а все-таки я должна вас побранить за неосторожность, — с ласковой улыбкой сказала она, протягивая ему руку, которую тот поцеловал.

— Я просил охранного листа у собора и не получил ответа. Неизвестность и тоска бездействия стали мне так невыносимы в том гнезде, где я скрывался, что я решил сам явиться за сведениями в Костниц.

— Но ведь вы рискуете жизнью, — испуганно сказала Ружена.

Горькая усмешка шевельнула его губы.

— Жизнью? Надо же когда-нибудь, чтобы и ей пришел конец, — ответил Иероним, и глубокая скорбь зазвучала в его голосе.

— Да, конец, предначертанный Богом, а не вызванный легкомыслием.

Разговаривая, они сели у окна.

На последние слова Ружены Иероним ничего не ответил; опустив голову, он задумался, и в памяти его, как в панораме, воскресла его скитальческая жизнь, полная приключений, опасностей, борьбы и успехов, но лишенная покоя и счастья. Истинное же блаженство, тот пленительный призрак домашнего очага, у которого он отдохнул бы душой и телом, был здесь, рядом с ним, но отделенный непреодолимой преградой.

Капризная судьба, словно в насмешку, указала на это сокровище, даже позволила коснуться, а потом снова отняла, указав ему: „Прочь! Иди одиноко по своему пути к цели неведомой!” В эту минуту Иероним почувствовал, что устал жить, и страшная горечь наполнила его душу.

Спохватившись, что его долгое молчание могло показаться обидным молодой графине, он собрался, с присущей ему рыцарской любезностью, загладить невольную неловкость, и в эту минуту его глаза встретились с глазами Ружены. В ее пугливом взоре светилась любовь и участие.

Иероним тотчас же понял, что он еще не совсем забыт, что бессознательно, может быть, но в глубине этой чистой души был где-то уголок, где царил он и где для него сберегли привязанность. Бледное лицо его вспыхнуло легким румянцем, он схватил руку Ружены и тихо спросил:

— Вы не хотите, чтобы я умирал?

Рука Ружены задрожала в его руке.

— Нет, не хочу! Я хочу, чтобы вы жили для Чехии, для вашего святого дела и для…. друзей, которые вас любят, — подавив волнение, сказала она, и нежная ласка слышалась в ее торопливом шепоте.

Глаза Иеронима заблестели тихой, спокойной радостью.

— Ваше желание для меня закон. Я уезжаю сегодня же и вернусь на родину.

— О! Благодарю вас! — радостно вскричала она.