Светочи Чехии - Вера Крыжановская

— Знайте, уважаемые отцы, что я готов лучше умереть, чем решиться на какие-либо заблуждения, противные евангельским истинам. Я по доброй воле прибыл в Костниц, готовый подчиниться наказанию за то лжеучение, в котором меня изобличат, — взволнованным голосом ответил он.

— Мудрый ответ! В таком случае, мы пойдем совещаться, какие вопросы предложить тебе, — ответили кардиналы, удаляясь из залы.

Едва они вышли, как вооруженная стража заняла все выходы, что вызвало неудовольствие Хлума и только подтвердило его догадки. Возбуждение его еще более возросло, когда затем явился монах и целым рядом хитроумных вопросов пытался поймать Гуса на каком-нибудь необдуманном слове, чего тот, однако, предусмотрительно избег.

— Эти ехидны хотят взять вас врасплох, чтобы затем свободнее обвинить в ереси, — насмешливо заметил рыцарь.

— Истина священного писания — вот моя сила и потому я никого не боюсь, — уверенно ответил Гус.

Проходили часы, было уже около трех пополудни, как вдруг вошел Палеч. Его тощее лицо дышало гордым самодовольством.

— Наконец-то ты попал в наши руки, негодный еретик, — презрительно обратился он к своему бывшему другу. — Теперь ты не вырвешься, пока не заплатишь последнего гроша.

Гус ничего не ответил и отвернулся; зато вступился Хлум и, весь красный от гнева, стал сурово выговаривать Палечу его измену родине. Пререкание обострялись, когда явился Михаил de Causis, довольный не менее Палеча, и в язвительных выражениях, приправленных руганью, стал упрекать Гуса в том, что он разорил пражский университет и вынудил удаление немецких профессоров и студентов, но что час возмездия настал.

Видя, что Гус упорно молчит, а рыцарь нисколько не скрывает своего презрения к обоим врагам реформатора, почтенная пара сочла за лучшее удалиться.

Спустилась ночь. Наконец, вошел камергер папы и объявил барону, что он свободен, но что магистр Гус, по постановлению кардиналов, заключается под стражу.

Хотя все событие дня указывали на возможность подобного исхода, тем не менее, взрыв безумного гнева охватил благородного Хлума.

— Это гнусная ловушка! — крикнул он. — Я буду жаловаться императору на насилие над человеком, которому он оказывает свое покровительство! Не честно прикрываться ложью и вероломно действовать против святого и праведника! Папа не смеет так поступать. Я тотчас же потребую от него исполнение данного слова — не трогать Гуса, — вне себя крикнул он и поспешно вышел из залы.

Между тем отряд солдат отвел Гуса в дом каноника костницкого собора, где он и прожил с неделю, под строгим надзором; а затем, архиепископ рижский Иоганн фон Валленрод приказал перевести его в доминиканский монастырь, расположенный на берегу Рейна.

Было 6 декабря, стояла сильная стужа, и узник дрожал от холода в отведенной ему тюрьме, — сыром и темном подземелье. Плеск волн, разбивавшихся о стены монастыря, один нарушал царившую тишину, а смрад из прилегавших сточных труб отравлял воздух.

Кроткая, даже слабая перед несчастьем ближнего душа Гуса для собственных страданий оказалась точно выкованной из стали. Непоколебимый в своей вере и смирении, он безропотно подчинился ужасным условиям своего заточения; но если дух был бодр, то плоть оказалась немощной, и Гус опасно заболел…

За это время в Праге произошло событие чрезвычайной важности. Якубек, и вслед за ним еще несколько священников стали открыто проповедовать необходимость вернуться к установлениям первоначальной апостольской церкви и причащению под обоими видами. За проповедью быстро последовало применение учения на практике, и Якубек первый предложил чашу верующим.

Среди населения произошел раскол: большинство чехов примкнуло к „чашникам”, но высшее духовенство и особенно немецкое бюргерство, остались на стороне римского исповедания.

Среди этих смут и разногласий, произведенных реформой величайшего из христианских таинств, как громом, всех поразила весть о заключении Гуса в тюрьму. Гнев потряс Чехию; произошли сходки панов для опротестования такого беззакония, а граф Гинек даже решил лично отправиться в Костниц, чтобы на месте обсудить с чешскими баронами необходимые средства к освобождению любимого проповедника.

Узнав о его намерении, Ружена стала просить графа взять и ее с собой; кроме живого, глубокого участия в судьбе ее духовника и друга, молодой графине хотелось посмотреть блеск императорского и папского дворов, съехавшуюся со всего мира духовную и светскую аристократию и знаменитых ученых. С трудом, однако, добилась она согласия обоих графов; в виде последнего возражения, граф Гинек выставил трудность найти помещение в Костнице, сказав, что берет ее с собой лишь при условии, если одна из его родственниц, имевшая там свой дом, согласится оказать им гостеприимство.

Но, видимо, „се que femme veut, Dieu le veut”: посланный в Костниц нарочный привез известие, что дом отдается в их распоряжение и что их ждут с нетерпением. Этим разрешалось последнее затруднение, и Ружена принялась снаряжаться к отъезду. Анна, Туллия и Иитка ехали с ней, а Вок, к неудовольствию своему, не получив немедленно отпуска от короля, принужден был пока оставаться в Праге. Однако, решено было, что он присоединится к своим, как только позволят обстоятельства.

Кто посещает теперь мирный город Костниц, не может составить себе понятия, что творилось в его стенах во время знаменитого собора 1414 г.

Казалось, туда съехалось все христианство: 30 кардиналов, 20 архиепископов, 150 епископов, прелатов и докторов более 1800 простых священников; курфюрсты, герцоги баварский и австрийский и несметное число князей, графов, баронов и дворян, всех национальностей.

Высокие особы привозили с собой многочисленную свиту: по свидетельству хроник того времени, до 30,000 лошадей, и все это вместе с любопытными иностранцами, купцами, скоморохами и т. д. достигало внушительной цифры 100,000 человек. Маленький городок оказался переполненным, и запоздавшим приходилось располагаться в шатрах по окрестностям.

Сам город походил на громадную ярмарку, где текло шумное веселье, и важность обсуждавшихся вопросов не мешала достойным отцам собора посещать торжества, пиры и турниры. Много болтая про преобразование церкви, пылкие кардиналы, епископы и прелаты вовсе не помышляли однако преобразовывать свои распущенные нравы. Не стыдясь, навезли они с собой своих возлюбленных и, даже смелее светской молодежи, открыто забавлялись с налетевшими в Костниц 1500 блудницами.

Безобразие было таково, что Гус писал друзьям: „Если бы вы могли взглянуть на этот собор, называющий себя святейшим и непогрешимейшим, вы увидали бы великий соблазн. Швабы говорят, что потребуется 30 лет, чтобы очистить город от загрязнивших его мерзостей”…

Глава 2

В понедельник, 26 марта, граф Вальдштейн с невесткой и свитой прибыл в Костниц. Хотя это было начало страстной недели, но улицы были полны народом и в воздухе стоял невообразимый шум и гам. У Ружены, ехавшей верхом, рядом с графом, разбегались глаза, настолько кругом все было пестро, ново, кипело жизнью и движением. Чтобы добраться до дому их родственницы, нужно было проехать через весь город, а тут на каждом шагу приходилось останавливаться, то чтобы протискиваться сквозь толпу, собравшуюся вокруг заезжего торговца, уличного певца и т. п., то смыкать ряды и сторониться, давая проезд пышной свите какого-нибудь прелата, в великолепном одеянии, восседавшего на богато убранной лошади и равнодушно взиравшего на окружавших. Кучки воинов самых разнообразных типов, сновали во все стороны: смуглые, с огненными глазами итальянцы, массивные, надменные англичане, худощавые, стройные французы, доводившие до крайности изысканную моду того времени, рослые славяне с их детски наивным взглядом; все это сливалось в калейдоскоп, от которого рябило в глазах и кружилась голова. Раз им пришлось даже сделать объезд, чтобы избегнуть происходившей на улице драки: буйная челядь одного из польских послов поспорила со свитой какого-то тевтонского рыцаря.

Наконец, они добрались до дома Бригитты фон Лауфенштейн, вдовы немецкого дворянина; та с величайшим радушием приняла своих чешских родственников и отвела им большое, удобное помещение, истинное сокровище в такой толчее. Ружена сразу завоевала сердце старушки, которая обещала молодой графине показать все, что есть любопытного в городе, начиная с императора и императрицы, благодаря своим связям при дворе.

— Приезжай вы немножко раньше, вы увидали бы и папу; а теперь, вообразите, он скрылся на прошлой неделе и это, привело весь город в смятение, — с взволнованным видом рассказывала Бригитта. — Когда весть о его бегстве разнеслась на следующее утро, все потеряли голову: купцы стали закрывать лавки, разносчики попрятались, боясь ограбления; да и действительно народ накинулся на многие квартиры, брошенные последовавшими за папой прелатами, и разграбил их. Бургомистр даже призвал граждан к оружию. Настал точно судный день!