Светочи Чехии - Вера Крыжановская

Спрошенный об этом, граф, смеясь, одобрил желание молодежи, с условием, чтобы Брода их сопровождал, так как, при частых беспорядках последнего времени, два меча лучше одного могли защитить дам.

Ввиду хорошей погоды отправились пешком, хотя колдунья жила в отдаленной части города. Никто не обратил внимания на то, что с самого выхода их из дому, два монаха на почтительном расстоянии упорно следили за ними. Один Брода, шедший рядом с Туллией, позади графини и Светомира, заметил их и стал к ним присматриваться, но потерял их в толпе и скоро забыл про них, что и немудрено, так как монахи всевозможных орденов сновали повсюду.

Они приближались уже к цели своей прогулки, как вдруг, с противоположного конца улицы послышался гул надвигавшейся громадной толпы, запрудившей засим улицу во всю ширину. Народ со всех сторон окружал что-то, но что — рассмотреть было трудно, одни лишь копья и алебарды городской стражи блестели над головами.

Чтобы избежать давки, Светомир стал искать глазами, где бы можно было укрыться и обождать, пока пройдет толпа; но в эту минуту из соседних домов стали выскакивать на шум люди и он с Руженой тотчас же были окружены возбужденной, любопытной массой. Сначала они стояли оба, прижавшись к стене, потом вдруг случайно были вытиснуты вперед и очутились в первом ряду зрителей.

Теперь были ясно видны солдаты, окружавшие телегу, на которой сидел связанный и закованный в цепи человек. Светомир побледнел, узнав в пленнике Иеронима. Тот казался спокойным и его бледное, горделивое лицо было угрюмо сосредоточенно. Ружена тоже узнала его и в первую минуту онемела, смотря широко раскрытыми глазами; потом она дико вскрикнула и упала в обморок.

Несмотря на шум, этот раздирающий крик достиг ушей Иеронима, который взглянул в их сторону и тоже узнал Ружену.

Иероним вздрогнул, выпрямился, и оковы его зазвенели; он попытался спрыгнуть на землю, но все усилие высвободиться оказались тщетными. Он беспомощно опустился на сидение, и выражение досады, гнева и отчаяния исказило его лицо.

При помощи сострадательного горожанина, да и то с большим трудом, Светомиру, наконец, удалось пробиться и вынести Ружену на крыльцо соседнего дома. Повозка с пленником была уже далеко, но сопровождавшая ее толпа продолжала еще двигаться по узкой улице и запружать ее. Но вот течение этой массы остановилось; произошло какое-то замешательство, и послышались пронзительные женские вопли, а затем чей-то громкий голос крикнул:

— Держи, держи его!

Снова все смешалось, так как прибывавшие, надвигаясь, выпирали тех, кто стоял впереди.

Светомир тревожно прислушался: в могучем, звонком крике, ему показалось, что он узнал голос Броды; но рассмотреть что-либо было невозможно: толпившиеся кругом люди были сильно возбуждены, кричали и размахивали руками. На вопрос Светомира проходившая мимо бледная, расстроенная горожанка ответила:

— Кого-то убили.

В эту минуту в толпе образовался просвет, и показалось несколько человек, несших женщину, в которой он с ужасом узнал Туллию.

Она была недвижима, точно мертвая, и ее положили в нескольких шагах от Ружены, все еще не пришедшей в себя.

Растерявшийся Светомир не знал, что и делать, не смея отойти от графини, чтобы опросить носильщиков Туллии. Вдруг, к великой радости, он заметил двух польских солдат из конвоя пана Тарновскаго. Кликнув их, он поставил их сторожить Ружену, а сам поспешил к кучке народа, шумно обсуждавшей происшествие, и спросил, как случилось это несчастье.

— Я все видел и все-таки ничего не понимаю, — ответил один из горожан. — Она была неподалеку от меня и, кажется, хотела выбраться из давки, что было трудно, так как толпа была густа. Я стоял несколько впереди, и, не обращал на нее внимание, а мой сосед, вот он, толкнул меня локтем и говорит: „Смотри-ка! Монах хочет увести свою любовницу. И наглые же эти черноризники!” Тут я обернулся и вижу, что какой-то монах тащит красивую женщину, а другой его товарищ локтями прокладывает им дорогу. С перепугу ли, со стыда ли, уж не знаю, но она словно онемела и не сопротивлялась, потом стала отбиваться и крикнула на помощь, своего, должно быть, дружка, потому что какой-то воин, хоть и пожилой, но еще бодрый и сильный, как буйвол, стал протискиваться к ней. Монахи тоже его приметили, один сказал другому на непонятном языке, у того что-то блеснуло в руке и оба они пропали в толпе, точно в воду канули. Женщина постояла с минуту, будто и ничего, а затем развела руками, да и повалилась. Тут подбежали мы и видим, что у нее в груди торчит кинжал. Тогда ее перенесли сюда, а тот воин исчез вместе с монахами!

Светомир нагнулся и осмотрел Туллию. Он рассудил, что рана, если и не смертельна, то, во всяком случае, опасна, так как стилет вошел по самую чашку рукояти. Сердце, хотя и слабо, но все-же еще билось и, если бы удалось привести ее в чувство, она, может быть, указала бы убийцу.

Заявив, что раненая принадлежит к свите графини Вальдштейн, которая тут же лежит в обмороке, испуганная давкой, Светомир посулил хорошее вознаграждение и просил помочь ему доставить обеих домой. Просьба была встречена радушно, а один из горожан вызвался сбегать к лекарю Бонелли и немедленно вызвать его к больным.

К этому времени толпа почти прошла. Ружена открыла глаза, но, чтобы не волновать ее, Светомир только сказал, что Туллия лишилась чувств, ушибленная в тесноте, и что он уже послал за врачом. Молодая графиня была слишком слаба, чтобы возвращаться пешком, для нее и для Туллии достали носилки и печальное шествие тронулось в путь, сопровождаемое Светомиром, негодовавшим на непонятное исчезновение Броды.

Вызванный врач прибыл почти в одно время с ними. Так как Ружена падала от изнеможения, то Бонелли распорядился уложить ее в постель, сказав, что зайдет после, как только перевяжет раненую.

Туллия лежала вытянувшись и не приходила в себя. Анна, бледная и расстроенная, смачивала водой ей лоб и виски.

— Она дышит, синьор Бонелли, но все еще в беспамятстве. Я боюсь тронуть ее платье, так как оно прилипло к ране, — сказала она, уступая место врачу.

Лекарь осторожно разрезал корсаж и, обнажив грудь, внимательно ее исследовал.

— Рана смертельна. Она умрет, если вынуть оружие, — сказал он вошедшему Светомиру.

— Нельзя ли все-таки привести ее в чувство? Может быть, она скажет нам что-нибудь, проясняющее это непонятное убийство, — заметил тот, сочувственно смотря на безжизненное лицо Туллии.

— Попробую! Будьте добры немного приподнять раненую, пока я дам ей понюхать возбудительного.

Он вынул из принесенной связки два флакона; из одного он смочил Туллии виски и ладони, а другой поднес ей к носу. Через несколько минут дрожь пробежала по телу раненой, послышался болезненный стон, глаза ее открылись и тусклым, стеклянным взглядом обвели присутствующих. Но, очевидно, она узнала их и взор ее ожил.

— Бранкассис убил меня, — произнесла она хриплым свистящим голосом. — Он с Иларием пытался меня утащить…

У нее не хватило сил, и она смолкла, но потом, оправившись, продолжала шепотом:

— Кругом все темнеет… прощайте… благодарю всех и синьору Ружену… за добро, оказанное бедной Туллии… За вас я буду там молить Бога, а им… негодяям… отомщу…

Последние слова она произнесла неожиданно громко, и дикая ненависть блеснула в ее потухающем взгляде, но это напряжение точно пресекло жизненную нить. Голова Туллии запрокнулась, изо рта хлынула кровь, тело затрепетало в судорогах и вытянулось.

— Все кончено, — дрогнувшим голосом тихо произнес Бонелли.

Перед тем, услыхав слова Туллии, что ее убийца был Бранкассис, молодой врач вздрогнул и побледнел. Анну и Светомира имя кардинала поразило, как громом, и оба они стояли у кровати в немом изумлении.

В это время распахнулась дверь, и вошел встревоженный граф Гинек. Он только что узнал, по возвращении домой, о грустном происшествии и поспешил расспросить Светомира. В негодовании выслушал он рассказ об убийстве и предсмертных словах Туллии.

Поручив Светомиру распорядиться похоронами, он собрался уходить, но подошел Бонелли и попросил уделить ему несколько минут. Удивленный граф повел врача в свою комнату. Когда они остались одни, Бонелли с видимым волнением сказал:

— Я считаю своим долгом предупредить вас, граф, что состояние здоровья вашей невестки крайне серьёзно. Графиня Ружена отравлена и…

— Вы заблуждаетесь, маэстро Козимо! Каким образом Ружена может быть отравлена? Кем? Это невозможно, вы ошиблись, — с неудовольствием перебил его граф.

— Очень желал бы ошибиться, но, к сожалению, все, что я сказал, — горькая правда! Позавчера, когда я был призван к молодой графине, некоторые признаки внушили мне подозрение в отравлении; но мне самому это показалось невероятным, и я не решился говорить о том, пока не удостоверюсь совершенно. Прописанное противоядие немедленно вызвало рвоту, часть которой я унес с собой, чтобы исследовать известным мне способом. Сегодня утром я добился положительного доказательства, что графине дан яд, настолько опасный, что я не отвечаю за ее жизнь. Я сам собирался идти к вам с этим известием, когда пришли за мной.