Наживка для фотографа - Нина Стожкова

Однако Кшиштоф был далеко. Его черты даже слегка стерлись в памяти. Зато напротив сидел вполне реальный друг детства Антон. Из плоти и крови, любящий ее всю жизнь. Красивый, загорелый, в новой модной рубашке и джинсах, ловко обтягивающих мускулистые ягодицы и длинные стройные ноги. Антон за последний год очень возмужал, раздался в плечах, очевидно, теперь, когда с музыкой было покончено, у него появилось время и на спортивный клуб, и на многое другое. «Наверное, и на девушек…» — неожиданно для себя подумала Леля с ревностью.

— Знаешь, я иногда вспоминаю наш детский роман, — вдруг сказал он незнакомым голосом с приятной хрипотцой, словно подслушал ее мысли, — какими мы тогда смешными были! От Лизки прятались, родителей боялись. А главным страхом было, сдадим ли мы выпускные экзамены. Смешно! Можно подумать, нас не выпустили бы из школы после стольких лет мучений! Знать бы тогда, сколько испытаний впереди… Счастливое было время. А теперь… И родители на гастроли уехали, и Лиза ушла, похоже, надолго, а мы сидим за столом, как старички, и вспоминаем, смакуя, школьное прошлое. Как будто настоящего у нас уже нет. Не говоря о будущем. А ведь нам всего по двадцать пять, старушка!

Он положил свою большую красивую кисть с длинными пальцами скрипача на руку Лели, и девушка вдруг ощутила давно забытое покалывание в пальцах и истому во всем теле. Антон, почуяв потаенный зов, встал с табуретки, подошел к Леле, обнял ее за плечи. Подруга не отодвинулась. Жара, усталость, воспоминания, вино отняли у нее, казалось, все силы. Бороться с собой она уже не могла, да и смысла в этом, наверное, не было. Леля мысленно представила Кшиштофа, и музыкальная волна, что-то вроде темы из фортепьянного концерта Моцарта, тронув душу, внезапно подхватила и бросила ее в объятия друга детства.

Антон, как когда-то в школе, целовал ее шею, продвигаясь все ниже, к смуглым маленьким грудкам. Он уже принялся расстегивать пуговицы на спине льняного сарафана, как вдруг на миг прервался и внимательно посмотрел в глаза девушки. Они были темными, влажными, но какими-то чужими. Как тогда, в детстве, Леля была рядом и одновременно где-то далеко-далеко. Во всяком случае, не здесь и не с ним.

— Ты что? — удивился он.

— Нет-нет, ничего, — встрепенулась она. — Все в порядке. Не уходи, пожалуйста, иди сюда.

Но он и сам уже не смог бы оторваться от ее смуглых рук, от худой и слегка сутулой, как у всех профессиональных пианисток, спины, от темных густых волос, впитавших пьянящие ароматы клубники, липы и кофе по-варшавски.

У них не хватило сил, чтобы перебраться в комнату. Все случилось там же, на кухне, на старом продавленном диванчике.

Леля отдавалась Антону страстно и виртуозно, словно они играли дуэтом на престижном конкурсе. Блестящая импровизация! Громче, еще быстрее, еще… Кода! Однако, когда последний аккорд был взят ими одновременно, она почувствовала не восторг и легкость, как после близости с Кшиштофом, а бесконечную усталость и грусть. Девушка лежала на диване, слегка прикрывшись сарафаном в горошек, и тихо смотрела в окно. Антон погладил ее темные спутанные волосы и вдруг понял, что Леля находится где-то далеко-далеко.

«Что ж, как хочешь, дорогая. Если для тебя лучше, чтобы я ушел, я уйду. Прямо сейчас».

— Ну, мне пора, — неуверенно сказал он. — Вдруг сейчас явится Лиза? Как тогда, в школе, во время репетиции, помнишь? — зачем-то уточнил он, будто извиняясь.

Леля по-прежнему молчала. Антон вернулся из ванной комнаты полностью одетый, даже захватил куртку в прихожей.

— Нет, Лиза теперь другая. Из вредности явится к ночи. — Леля наконец заговорила. Она виновато улыбнулась Антону, словно вернулась из далекого путешествия. Девушка и вправду только сейчас по-настоящему осознала, что произошло.

«Надо поскорее перевести нашу внезапную близость в шутку. Почему-то у меня предчувствие, что любви до гроба у нас с Антоном не получится. Так, легкий летний роман…»

— Как говорит Лиза, секс еще не повод для знакомства, — поддразнила она Антона, в глазах девушки заплясали бесенята. Она вспомнила Лизу, и в голосе послышалась нежность. — Ну и характер у моей сестренки! Ей бы в цирке выступать! Чумовая девчонка! Без адреналина жить не может! Верховой ездой увлеклась, в скачках участвует, и представляешь, самые горячие жеребцы ее слушаются. Думаю, она так же и с поклонниками обращается: «Рысью марш, галопом марш!»… Ты, Антоша, и вправду хочешь идти? Что ж, милый, не буду удерживать, да и мне надо позаниматься перед концертом. Спасибо за вино и клубнику.

— И это все, за что меня сегодня можно благодарить? — поддразнил приятель, но Леля на этот раз не подхватила его шутливый тон, и Антон как-то сразу скис, стал похож на прежнего долговязого школьника, у которого самая главная проблема в жизни, ну просто гамлетовский вопрос: «Даст — не даст, смогу — не смогу»… — Ну, так я позвоню? — вдруг спросил он почти жалобно.

— Конечно, Антоша, — улыбнулась Леля и ласково поцеловала его в щеку. — Я буду очень ждать.

С тех пор так и повелось: пару раз в неделю Антон оставался ночевать у Лели. Лиза делала вид, что ее это не волнует, закрывалась в своей комнате на замок и включала громкую музыку. Но однажды холодным дождливым вечером девушке сделалось так жаль себя… Мол, лежу тут, молодая, красивая и одинокая, никому на всем белом свете не нужная. Лиза представила: а вдруг прямо сейчас к ней в комнату заберется маньяк? Или целая банда! А что, их квартира на втором этаже, это вполне возможно… Маленький Тошка с маньяком не справится, а Леля с Антоном ее не услышат. Вернее, не захотят услышать. Потому что она им и не нужна. Выходит, самый близкий человек, сестра, стал для нее чужим. Растравив душу, Лиза принялась тихонько всхлипывать. Тошка угадал настроение хозяйки, заскулил и стал кидаться на дверь. Вот тогда-то Лиза и появилась, как привидение, в комнате любовников, чтобы, спугнув их, крепко и счастливо уснуть.

Антон и Леля давно старались встречаться, когда Лизы не было дома. Выходки младшей становились все более дерзкими и безбашенными. Леля злилась, но по-матерински жалела сестру: бедная девочка страдала из-за ревности, но не могла ни скрыть ее, ни побороть разрушительное чувство. То вбегала в комнату сестры, когда там находился Антон, в кружевных лифчике и трусиках, явно купленных для этого спектакля, и при этом делала вид, что торопится к телефону. То выливала на себя половину флакона одеколона, которым пользовался Антон, то запускала к ним в комнату Тошку. То намекала на Лелин роман с поляком и притворно жалела Антона. Мол, и тебя скоро бросят, бедненький, как бросили польского пана. Или, в зависимости от настроения, пугала: мол, скоро пан дирижер приедет, тогда тебе, Антоша, опять укажут на дверь. Антон приходил в бешенство, порывался уйти, Леля его изо всех сил успокаивала, и редкие совместные вечера троицы неизменно заканчивались скандалом, а потом бурным примирением. Постепенно все трое привыкли к подобным стычкам, как привыкают артисты к постоянным розыгрышам и приколам, и временами даже ждали их, чтобы как-то разнообразить жизнь, переполненную работой, учебой и кучей самых разнообразных обязанностей. Хотя что-то подсказывало Леле: скоро младшая сестренка придумает розыгрыш покруче.