Дьявол в синем - Уолтер Мосли

Я вспомнил последнюю встречу с Реймондом, и это воспоминание отнюдь не доставило мне удовольствия.

Я не видел его целых четыре года, и вот однажды вечером мы столкнулись возле салуна Миртл, в пятом районе Хьюстона. Он щеголял в костюме цвета спелой сливы и коричневом фетровом котелке. А я все еще донашивал свою защитную гимнастерку.

– Как дела, Изи? – спросил он, окинув меня взглядом снизу вверх, низкорослый, с физиономией, похожей на крысиную мордочку.

– Да ничего особенного, – ответил я. – А ты почти не изменился.

Крыса сверкнул на меня золотыми коронками:

– У меня дела не так уж плохи. Все улицы у меня под пятой.

Мы посмеялись и похлопали друг друга по плечу. Крыса угостил меня, потом я угостил его. И это продолжалось до тех пор, пока Миртл не заперла нас в салуне, а сама отправилась спать.

– Оставьте деньги за выпивку под прилавком и захлопните за собой дверь, когда будете уходить, – велела она на прощанье.

– Помнишь историю с моим отчимом, Изи? – спросил Крыса, когда мы остались одни.

– Да, – тихо ответил я.

В это раннее утро бар был пуст, но я все-таки тревожно огляделся вокруг. Об убийстве не стоило говорить вслух, но Крыса не очень-то осторожничал. Он убил отчима пять лет назад и свалил вину на другого. Если бы это дело раскрутили тогда, Крыса уже через пару недель болтался бы на веревке.

– В прошлом году ко мне зашел его родной сын, Наврошет. Он не верил, что виноват тот парень, Клифтон, хотя суд так решил.

Крыса наполнил стакан, опрокинул его и сразу же наполнил снова.

– У тебя была какая-нибудь белая баба во время войны? – вдруг спросил он.

– Там все женщины были белые. Ты о чем?

Крыса ухмыльнулся и откинулся на стуле, почесывая промежность.

– Да так, – сказал он. – Может, стоило бы пару раз, а?

И он шлепнул меня по колену, как в старые времена, когда мы были неразлучны. Мы пили целый час, прежде чем разговор вернулся к Наврошету.

– Он явился сюда, прямо в этот салун, и направился ко мне. Пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на этого парня. На нем был роскошный костюм и высокие сапоги. А я, как только он вошел, расстегнул "молнию" на ширинке. Он заявил, что хочет со мной потолковать. "Давай выйдем", – говорит. И я вышел. Можешь назвать меня дураком, но я вышел. И не успел я глазом моргнуть, как он приставил пистолет мне к виску. Ты представляешь? Я притворился испуганным. Тогда старик Навро спросил, где он может найти тебя...

– Меня?

– Да, Изи. Он слышал, что ты был со мной, и решил убить заодно и тебя. А я тем временем подзуживал мой мочевой пузырь. А пива внутри у меня было предостаточно. Я притворился, что до смерти напуган, и заставил Навро поверить, что он очень страшный. Я весь трясся не знаю как. А затем вынул свой шланг и открыл кран. Хе-хе. Я оросил его сапоги снизу доверху. Наврошет отскочил на метр. – И, все еще усмехаясь, он добавил: – Прежде чем он свалился, я всадил в него четыре пули. Столько же, сколько в сукина сына, его отца.

Я видел немало смертей на войне, но смерть Наврошета показалась мне самой отвратительной. Она была так бессмысленна. В Техасе, в пятом районе Хьюстона, убивали на пари в десять центов или из-за случайно оброненного слова. И всегда подонки убивали добрых или глупых. Если уж кто-нибудь должен был умереть в этом салуне, так это Крыса. Если существует хоть какая-то справедливость, умереть должен был он.

– Но одна его пуля все-таки угодила мне в грудь, Изи, – сказал Крыса, словно прочитав мои мысли. – Я лежал у стены и не чувствовал ни рук, ни ног. Все было словно в тумане. И я услышал голос и увидел надо мной белое лицо. – Его голос звучал так, словно он читал молитву. – И это белое лицо сказало мне: "Я твоя смерть, ты боишься?" Знаешь, что я ответил?

– Что? – спросил я, тут же решив навсегда покинуть Техас.

– Я сказал Смерти: один человек бил меня по четыре раза в день всю мою жизнь, и я послал его к черту. И послал его сына ему вслед. Сатана со мной, и я и тебе могу врезать по заднице.

Крыса тихо засмеялся, уронил голову на стойку и уснул. Я достал бумажник, тихо, словно боясь разбудить мертвых, положил две бумажки на стойку и пошел в отель. Солнце еще не встало, а автобус уже мчал меня в Лос-Анджелес.

Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Теперь я был землевладельцем и работал, чтобы выкупить закладную.

– Джуниор, – спросил я, – много ли белых девушек побывали здесь в последнее время?

– А зачем тебе это? Ищешь кого-нибудь? – Джуниор был подозрителен от природы.

– Да, пожалуй.

– Значит, ищешь? А когда ты надеешься ее отыскать?

– Видишь ли, я слышал об этой девушке. Хм, Делия, Далия или что-то в этом роде. Помню, имя начинается с этой буквы. У нее светлые волосы и голубые глаза, и мне говорили, что на нее стоит поглядеть.

– Что-то не припомню, приятель. Вообще-то белые девушки заглядывают на уик-энд, но никогда не приходят в одиночку. И я потеряю работу, если стану волочиться за чужой.

Я сразу понял, что Джуниор врет. Если даже он и знает девицу, ни за что не скажет. Джуниор ненавидел каждого, кому, по его мнению, везло больше, чем ему. Он ненавидел всех.

– Ну что ж, может, мне повезет и как-нибудь она появится. – Я оглядел комнату. – Вон там, возле оркестра, есть стул. Что, если я его займу?

Я знал, что Джуниор следил за мной, но меня это не волновало. Он мне не помощник, и я плевать на него хотел.

Глава 5

Я нашел свободный стул возле моего друга Оделла Джонса. Это был тихий религиозный человек. Его голова по цвету и форме напоминала красный орех – пекан. Но, несмотря на свою набожность, он все же торил дорожку к Джону три или четыре дня в неделю, сидел там до полуночи, посасывая пиво, и не произносил ни слова, если к нему не обращались. Молчун Оделл все примечал и запоминал, чтобы принести новости в школу на Плезант-стрит, где работал сторожем. Оделл не вылезал из старого твидового пиджака и поношенных синих штанов.

– Привет, Оделл, – сказал я.

– Ах, это ты, Изи.

– Как дела?

Он подумал немного:

– Хорошо. Дела идут нормально. Правда-правда.

Я засмеялся и похлопал Оделла по плечу. Он был такой тщедушный, что от моего похлопывания чуть не свалился. Оделл был старше почти всех моих приятелей лет на двадцать, если не больше. Наверное, ему было около пятидесяти. Пережил двух жен. Из четверых его детей трое умерли.

– Что-нибудь интересное сегодня видел, Оделл?

– Толстая Вильма Джонсон привела дружка и отплясывала с ним как сумасшедшая. Пол ходуном ходил, когда она подпрыгивала.

– Вильма любит плясать.

– Не знаю, как она ухитряется сохранять свою пышность при таких трудах и забавах.

– Наверное, не жалуется на аппетит.

Оделл развеселился. Я попросил его придержать для меня стул, а сам пошел по кругу, чтобы поздороваться со знакомыми. Я обходил столики, пожимая руки, и спрашивал всех, не встречали ли они здесь белую девушку по имени Делия, Далия или что-то в этом роде. Из предосторожности я не называл ее настоящего имени, чтобы в будущем, если мистер Олбрайт заварит кашу, не вспомнили обо мне. Но никто такую не встречал. Я спросил бы даже Фрэнка Грина, но к тому времени, когда я пробился к стойке, он уже ушел.

Я вернулся на свое место. Оделл сидел за столом и улыбался.

– Пришла Хильда Рэдд, – сообщил он.

– Ну и что?

– Ллойд позволил себе некоторые вольности, и она так долбанула его в толстое брюхо, что он чуть не отдал Богу душу. – Оделл изобразил Ллойда, надув щеки и выкатив глаза.

Мы все еще смеялись, когда услышали голос такой громкий, что даже Липс оторвался на миг от своей трубы.

– Изи!

Оделл поднял голову.

– Изи Роулинз, неужели это ты?

В комнату ввалился гигант в белом костюме в голубую полоску и шляпе, которая могла бы вместить чуть не пять литров. Черный гигант с широкой белозубой улыбкой проплывал по битком набитому помещению подобно грозовой туче, только обрушивая на встречавшихся ему по пути знакомых не громы и молнии, а радушные приветы.

– Изи, – расхохотался он. – Ты еще не выбросился из окна?

– Еще нет, Дюпре.

– Ты знаком с Кореттой?

Он тащил ее на буксире за спиной, как игрушечную тележку.

– Привет, Изи, – тихо сказала она.

– Привет, Коретта. Как ты?

– Прекрасно, – тихо ответила она. Меня поразило, что я расслышал ее, несмотря на музыку и шум. А может быть, я на самом деле не слышал ее, а просто по ее взгляду и улыбке понял, что она хочет сказать.

Трудно представить себе двух столь разных людей, как Дюпре и Коретта. Он мускулистый, выше меня на два с половиной или на пять сантиметров. Наверное, в нем было метр восемьдесят семь. И он был шумный и дружелюбный, словно большой пес. Дюпре хорошо разбирался во всем, что касалось книг и чисел, но постоянно сидел на мели, потому что транжирил деньги на спиртное и на женщин, а остатки у него легко можно было выманить, сочинив какую-нибудь душещипательную историю. А Коретта была совсем другая. Невысокого роста, с кожей цвета переспелой вишни, она всегда носила платья, подчеркивающие ее высокую грудь. Глаза точно сливы. Ее взгляд блуждал по лицам посетителей как бы бесцельно, но у меня было ощущение, что от ее внимания не ускользает ничего. Коретта была мечтой тщеславного человека.