Воздушный замок - Дональд Уэстлейк

уставившись на чек, который тот всё ещё сжимал в свободной руке (в той, что не сжимала локоть Эндрю).

– Что это у нас тут? – спросил Брадди, нахмурившись. – Занимаете деньги у незнакомых людей? – С этими словами он выхватил чек из руки полисмена, мгновенно упрятав его в карман своего шофёрского пиджака. – Нет, сэр, только не в мою смену.

– Послушайте-ка! – воскликнул полисмен в отпуске, от волнения даже отпустив Эндрю. – Верните чек!

– Ступайте к машине, сэр, – спокойно сказал Брадди, обращаясь к Эндрю, – а я улажу этот вопрос.

Преисполнившись благодарности, Эндрю попятился.

– Эй, стой! – возмутился полицейский, ткнув пальцем в сторону Эндрю. – Оставайся на месте.

Брадди выступил вперёд, загородив собой Эндрю, и произнёс:

– Речь о пяти фунтах, не так ли, сэр? – Из внутреннего кармана он вытащил бумажник, не менее потрёпанный и неприглядный, чем у полицейского.

– Минуточку, – возразил полисмен.

– Во-первых, – твёрдо и непреклонно, таким же тоном, как до этого говорил полицейский, заявил Брадди, – по эту сторону Ла-Манша вы такой же коп, как и я. Во-вторых, чека у вас больше нет. Ну так что, берёте пятёрку или нет?

Брадди поднёс пятифунтовую банкноту прямо к носу полицейского. Эндрю видел, как на побагровевшем лице досада сменяет расчётливые мысли и, наконец, полисмен что-то прорычал и выхватил банкноту из руки Брадди.

– Я запомню твоё лицо! – пригрозил он.

– Да ради бога, – ответил Брадди. – А я постараюсь забыть ваше.

И он отвернулся, подталкивая Эндрю к припаркованному в неположенном месте длинному чёрному лимузину «Даймлер». Эндрю ничуть не удивился, увидев на заднем сиденье сэра Мортимера Максвелла.

(B)

Рене Шатопьер, самая красивая воровка-домушница в Каннах, обладательница самых длинных стройных ног, самых гладких чёрных волос и самых быстрых и ловких пальцев среди представителей своей профессии, прибирала к рукам всё, что плохо лежит, пока кинопродюсер храпел в постели в объятиях храпящей старлетки. Как ни странно, её храп был даже глубже по тону, чем у него, но дуэтом у них получалась довольно приятная, хотя и монотонная мелодия.

И ещё один странный факт: его ювелирная коллекция оказалась обширней и выглядела дороже, чем у неё. У старлетки Рене позаимствовала лишь несколько пар серёжек, парочку брошей, ожерелье и всякие мелочи, а от кинопродюсера ей достались несколько колец, платиновый именной браслет, золотые часы, украшенные рубинами, золотой зажим для купюр в виде значка доллара (плюс все те купюры, что были в нём зажаты), несколько наборов ценных на вид запонок и серебряная зажигалка.

Наконец, Рене закончила, не издав ни звука, способного потревожить храпящих любовников. Двигаясь быстро, но бесшумно, Рене пересекла комнату, возвращаясь к окну, благодаря которому проникла внутрь, и плавно махнула через подоконник.

Карниз под окном был ненамного шире ступней Рене. Не уделяя внимания великолепному виду, открывающемуся на Средиземное море, Рене скользила вдоль фасадной стены белого, словно свадебный торт, отеля – тёмная тень в предрассветной безлюдной тьме – минуя одно за другим окна других номеров и направляясь к тому, что вело в пустующую комнату и служило путём отхода.

За четыре окна до цели, в маршруте Рене внезапно произошли незапланированные изменения. Рука, высунувшаяся из темноты открытого окна, обхватила её гибкую талию, рывком сдёрнула с карниза и втянула внутрь комнаты.

Рене, естественно, собралась заорать, но не успела она набрать в грудь воздуха, как ладонь, приятно пахнущая лосьоном после бритья «Каноэ», плотно прижалась к нижней части её лица, лишив возможности издать хоть какой-то звук.

Она не могла даже дышать; ладонь закрывала нос. Вторая рука по-прежнему обвивала её талию. Брыкаясь, извиваясь, вырываясь, задыхаясь и царапая руку, прижатую к её лицу, Рене чувствовала, как её неумолимо втягивают в тёмную комнату, всё дальше от спасительного прямоугольника окна. Затем её резко развернули, приподняли и швырнули на кровать.

– Уф-ф! – выдохнула она, пытаясь приподняться на локтях, но противник навалился на неё всем телом, крепко прижав к матрасу.

– Уф-ф! – повторила Рене, после чего судорожно втянула воздух в лёгкие и завопила: – На помощь! Полиция!

– Не дури, Рене, – шепнул её на ухо спокойный, обворожительный и хорошо знакомый голос. – Ты же хочешь встречаться с полицией не больше, чем я.

Рене, поражённая знакомым голосом, который она всё ещё не могла связать с именем или лицом, прекратила кричать и спросила:

– Что?

Мужчина приподнялся, избавив Рене от большей части своего веса – по крайней мере, он оказался джентльменом. Затем он протянул руку к прикроватной лампе и зажёг её. Рене, щурясь от жёлтого света, увидела над собой улыбающееся лицо Жана Лефрака.

– Привет, любовь моя, – сказал он.

– Жан! – забыв обо всём, воскликнула Рене. – Что ты здесь делаешь?

Соблазнительно улыбаясь и по-прежнему прижимаясь к ней нижней частью тела, Жан ответил:

– Мне нужно обсудить с тобой одно дело, сладкая.

Рене кивком указала на кровать.

– Такими делами я не занимаюсь.

– Ну конечно, – сказал Жан, ещё сильнее прильнув к ней бёдрами, – но мы можем во время разговора совместить приятное с полезным…

Рене двинула его коленом – Жану это явно не понравилось, судя по тому, как его лицо исказилось и побледнело, а также по тому, как обессиленно он обмяк и не стал возражать, когда Рене сбросила его с себя на другую сторону постели.

– Давай обойдёмся без приятного, – сказала она.

Высвободившись, Рене встала, одёрнула свой чёрный кашемировый свитер и подтянула узкие чёрные брюки. Жан по-прежнему лежал на кровати, скрючившись на манер креветки.

Рене стояла перед зеркалом, взбивая волосы, когда Жан, наконец, выпрямился и сел, двигаясь вяло, словно усталый старик. С трудом перекатившись на край кровати и осторожно свесив ноги, он заметил:

– У тебя всегда было туго с чувством юмора, Рене.

Глядя на его отражение в зеркале, Рене изобразила притворно-сочувственную улыбку.

– Бедный мой котик, я сделала тебе больно?

– До свадьбы заживёт, хвала небесам.

Рене повернулась.

– Рада это слышать. Теперь я не прочь услышать и всё остальное.

Жан взглянул на неё, и Рене прочла по глазам, что он раздумывает: не продлить ли свои страдания ради сочувствия – которое, в итоге, могло вылиться в то, чего он изначально добивался. Но затем он осознал, что с Рене эта уловка вряд ли сработает. Она поняла, что их платонические отношения восстановлены,