Искатель. 1968. Выпуск №3 - Юрий Тарский

— А музыкант не должен целый день толкать тачку… Музыкант должен… — он хмыкнул — …заниматься музыкой.

И скомандовал:

— Доставлять ко мне ежедневно к шестнадцати.

Пленные продолжали наблюдать за этой сценой.

— Работать! Всем работать! — неслось с вышек.

Полковник пошел прочь, а Гаджи, так и не бросив цигарки, покатил дальше свою тачку.

— Вот еще одно доказательство, — сказал волжанину Ненароков.

Гаджи закончил мыть на кухне пол и приступил к чистке чайника и кофейника — нехитрой кухонной утвари. Полковник музицировал в кабинете.

Иногда сквозь открытые двери он наблюдал за Гаджи.

От буханки белого хлеба, лежащей на столе, было отрезано несколько здоровых ломтей, и Гаджи твердо решил украсть два или три из них и отнести в барак — люди были зверски голодны, а белого хлеба… Они и не помнили, наверное, когда в последний раз видели белый хлеб.

Попасться на краже означало быть расстрелянным. Гаджи знал об этом, но твердо решил, что хлеб все равно украдет. Он поставил чайник на полку и в то же мгновение, схватив три ломтя, сунул их за пазуху.

Полковник встал из-за инструмента.

— Иди сюда!

Гаджи вошел.

Я хочу оценить… — полковник задумался, — твою честность… Другой бы мог что-нибудь украсть, скажем… хлеб.

Сердце Гаджи колотилось так, будто там, под грудной клеткой, работала бригада молотобойцев.

— А ты не такой… — полковник взял остаток буханки и сунул ее Гаджи.

— Если хорошо вымоешь руки, можешь поиграть… Репетируй. Потом ты будешь играть на наших вечерах.

— Не буду, — Гаджи наклонил голову, словно желая боднуть.

— Обязательно будешь, — полковник улыбнулся.

— Не буду, — еще раз повторил Гаджи.

— Олух, олух и неблагодарная свинья!.. Как все ваши… «Гаджибеков!» Да что таких скотов интересует? Пожрать да выпить. Вон отсюда! Вон! В барак! Неблагодарная скотина.

Полковник ходил по гостиной взад-вперед.

«Мерзавец! Но нужный. Я бы этой скотине… Ганс, — он продолжал разговор с собой, — ты нервничаешь… Если бы адмирал узнал о твоих нервах…»

Он взял плетку и стал играть ею. Это, видимо, изменило ход его мыслей. Он раздумчиво посмотрел на плетку. «…И пряник».

В бараке едва тлела коптилка. Гаджи отворил дверь, и сидевшие за столом обернулись. Будто по команде замолчали на полуслове. Гаджи подошел к столу и, достав из-за пазухи хлеб, положил его перед ними.

Они смотрели на пухлые, наверное, очень свежие ломти. Хлеб завораживал. Расширились зрачки голодных глаз. Но только одна рука потянулась за ломтем. И тут же отдернулась.

Все молча поднялись и тихо побрели прочь от стола — каждый к своим нарам.

— Теперь будешь там, — сказал один, обращаясь к Гаджи. Его пожитки уже лежали на первых нарах от входа.

Это был открытый акт отчуждения, потому что между нарами, где предстояло находиться Гаджи, и следующими, занятыми, оставалось несколько рядов совершенно пустых: люди, некогда спавшие здесь, уже не могли вернуться.

Гаджи опустился на нары. Что делать? Плакать? Или кинуться на обидчиков? Мысли плясали, прыгали.

А люди снова собрались вместе, только теперь не у стола, а около нар, где умирал человек. Их тени причудливо вытягивались на противоположной стене и сплющивались на потолке. Они метались словно языки пламени, затянутого черным дымом.

Вошел Ненароков.

— Хины нет. Лагерь, мол, не госпиталь. Выгнал…

Он обтер кровь в уголках рта — лагерный врач умел подтверждать свои слова действиями.

— До утра не дотянет, — сказал один из пленных, ближе всех стоявший к умирающему.

— У меня еще в студенчестве был такой случай… Под Чарджоу.. — Это когда басмачи… И Павел, кажется, в Чарджоу родился… — сказал Седой.

— В Коканде. Там близко, — уточнил Гордеев, будто сейчас это имело какое-нибудь значение.

Гаджи по-прежнему сидел на своих нарах, обхватив руками голову.

— За жизнь товарища надо платить любой ценой.

Реплика эта, видимо, относилась к Ненарокову, вытирающему кровь с разбитой губы. А может, о чем-то другом думал Седой, потому что, помолчав минуту, он подвел итог:

— А хина нужна…

Гаджи поднял голову и посмотрел туда, где едва тлела коптилка. Потом он встал с нар и потихоньку выскользнул из барака. Никто на это не обратил внимания. Только Седой обернулся и увидел, как Дверь закрылась за Гаджи.

Веселились вовсю. Веселье сдабривали вином. Пьяненький лейтенант бренчал на рояле какую-то шансонетку. Потом, С трудом поднявшись, подошел к столу и взял бокал.

— За нашего полковника! Самого доброго начальника из всех, у кого я служил.

— Самый лучший тост, — поднял бокал полковник, — готовые метры дороги, по которой сначала на Баку, а потом на Бомбей ринутся танки фюрера. За фюрера!

Гаджи вошел в тот момент, когда полковник сказал «на Баку». Он остановился в дверях, опустив голову.

Гауптману оставалось выпить за фюрера последний глоток, когда он увидел Гаджи. Поперхнувшись, гауптман заорал:

— Караул!

Выпавший из рук бокал разлетелся по полу хрустальными брызгами. Гауптман схватился за кобуру. Но руки не слушались — парабеллум никак не вылезал из своей кожаной норы.

— Идиот, — снисходительно бросил полковник. — Господа, — он хлопнул в ладоши, и тотчас воцарилась тишина. — Этому парню я велел играть для нас… Садись за рояль, — полковник даже не скрывал своей радости: пришла победа над этим упрямым человеком, который десять раз заслужил, чтобы его отправили к праотцам. Но это совершенно не входило в планы полковника, ему нужно было другое — заставить Гаджи работать. И все же интуиция подсказала полковнику, что приход Гаджи отнюдь не капитуляция, а поступок, пока еще не понятый им.

Гаджи прошел к роялю, стараясь не смотреть на собравшихся, и пальцы профессионала, хотя давно и не прикасавшиеся к клавишам, побежали по ним, сначала спотыкаясь, а потом легче и свободнее. По комнате понесся слащавый мотивчик.

Лица собравшихся засветились блаженством, и ничего не надо было им сейчас, кроме этой музыки, этого примитивного мотивчика.

Полковник слушал. Ему было приятно, что на физиономиях гостей не мелькнуло и подобия мысли — тем острее чувствовалось собственное превосходство над окружающими. Потом он подошел к Гаджи:

— Хам! Здесь немцы. Люди великой нации. А эта дребедень… Сыграй Бетховена. Можешь?

Еще ни разу в жизни у Гаджи не было такого неудержимого желания ударить, ударить в этот находящийся так близко подбородок. И пожалуй, еще никогда Гаджи так ясно не понимал, что, кроме желания, есть долг. Он вновь начал играть.