Настоящая попаданка - Ариана Леви

видела. Может, еще одну устроить, тогда она опять младенца унесёт? Ага, а лесоруб тогда не ведро воды на меня выльет, а меня саму в воду кинет. Тем временем тётка приметила промокшее платье и её брови удивленно приподнялись.

— Славка, ты чего, так сильно головой стукнулась? Смотришь на меня, будто не узнаёшь, истерику устраиваешь — детей пугаешь, теперь вот молоко не сцедила… Совсем дурная, что ли? Или горячка разум помутила? Так вроде не было у тебя лихорадки, так, приболела слегка. Нет, точно — в обморок неудачно упала, голову себе повредила. Только бы временно, а не навсегда, — рассуждала сама с собой тётка.

Я прислушивалась к её словам, и меня постепенно охватывал ужас: а вдруг всё правда? Вдруг я вышла замуж за этого громилу-лесоруба, переехала с ним в глухую деревню, нарожала ему кучу детей, состарилась, а потом заболела, переутомилась, упала в обморок, ударилась головой и частично потеряла память? И теперь помню себя такой, какой была в юности — молодой красивой девушкой, без пяти минут студенткой Кембриджа. Но что-то в моей жизни пошло не так, как я планировала, где-то я не туда свернула, и вот я здесь, а мой разум отказывается помнить годы моего катастрофического провала и позора? И ведь, если подумать, то сюда всё вписывается: и старость, и лишний вес, и соседи, и молоко, и кутикула. Нет никаких похитителей-извращенцев, никто не делал мне пластическую операцию и не вызывал искусственно молоко. Это слишком сложно, слишком нереально, чтобы быть правдой. Зато в версию амнезии всё это прекрасно укладывается. Вот черт!

Видимо, я переменилась в лице, потому что тётка со словами «На-ка, подержи» передала Даринке спящего младенца, а сама обняла меня за плечи, усадила на лавку, и стала утешать:

— Ну, не беда, не беда, придешь еще в себя, я тебе помогу. Меня хоть помнишь? Настасья я, сестра твоего мужа, через три дома от вас живём.

Я покачала головой:

— Не помню…

И разрыдалась. Настасья прижала меня к себе, гладила по голове, шептала что-то утешительное, а я ревела так, как не ревела с детства. На удивление, Настасья напомнила мне маму — та в детстве тоже вот так ласково гладила меня по голове, и говорила, что коленка заживёт, а противный мальчишка непременно еще захочет со мной дружить… Постепенно я успокоилась и затихла, как обычно затихала в маминых объятиях. И тут надо было этой Настасье всё испортить:

— Сейчас ребеночка покормишь, и сама ложись отдыхай, а мы тут по хозяйству сами справимся…

— Что? — взвилась я, выскальзывая из-под её рук, — Я не буду его кормить! Я его вообще не знаю, это не мой ребёнок, не мой! Я никогда не рожала, а вас всех знать не знаю! Я хочу домой! Отпустите меня, пожалуйста!..

Если до этого я кричала, то на последних словах мой голос стал затихать, и под конец я разревелась с новой силой, закрыв лицо руками. Мне вторил проснувшийся младенец. Даринка, стоявшая до этого столбом и с открытым ртом наблюдавшая представление, спохватилась и стала трясти ребенка, укачивая его. Настасья снова принялась меня утешать, объясняя, что я всё вспомню, а сейчас, если не ради ребёнка, то ради меня самой, я должна его покормить, а то с грудью будут проблемы, и я сама могу заболеть из-за этого.

В общем, как-то она меня уговорила. Я сама была в каком-то отупелом состоянии, когда мне в принципе всё равно, что происходит. Тут и Даринка шепотом обратилась к Настасье, опасливо косясь на меня:

— Тёть Насть, не успокаивается — голодный.

Настасья взяла ребёнка, показала мне, как правильно его держать, как давать грудь. И в тот момент, когда малыш на моих руках потянулся ко мне и начал кушать, во мне всё перевернулось. Я прижимала его к себе и вопреки всем доводам рассудка понимала — это действительно мой ребёнок, моё дитя, моя плоть и кровь. Я чувствовала с ним удивительную близость, единение, и в этот момент готова была защищать его от всех угроз — до последней капли крови. Волна невероятной нежности и любви накрыла меня с головой. Я любовалась его щечками, его крохотными пальчиками, а когда он раскрыл свои глазки цвета пасмурного неба и посмотрел мне прямо в душу, то моё сердце сжалось. Возможно, во мне просто проснулся материнский инстинкт, но в тот момент я твердо решила, что это мой сын, и я с ним не расстанусь. Я не думала о том, как буду объяснять родителям его происхождение, если меня всё-таки похитили, и я когда-нибудь вернусь домой; я думала о том, что ради этих глаз, ради этого крошечного сердечка, бьющегося в унисон с моим, я сделаю, что угодно.

Наконец мой сынок наелся, но я не спешила выпускать его из рук. Я протянула к нему руку, и он тут же ухватил меня за палец своей маленькой ручкой, вызывая этим действием мой счастливый смех. Услышав, как я смеюсь, моё маленькое чудо тоже разулыбалось и начало что-то гулить на своём младенческом языке. Так мы общались какое-то время, а потом его глазки стали закрываться, и скоро он тихонько посапывал на моих руках.

— Слав, — неожиданно раздался надо мной голос Настасьи, — надо его аккуратно положить в колыбель.

Я и забыла, что тут есть кто-то еще. Подняла голову и увидела, как Настасья тепло улыбается, глядя на нас. Даринка же куда-то сбежала, а я даже не заметила этого.

Глава 3

Остаток вечера Настасья рассказывала, как часто надо кормить ребенка, как за ним ухаживать, показывала, где что лежит, какие продукты хранятся в подвале (или «подполе», как говорила она), а какие — в погребе на улице. Уборную мне она тоже показала — та также оказалась на улице и представляла собой странное деревянное строение, где вместо унитаза — небольшое возвышение с дыркой посередине.

Мыться ходили либо в баню, которая тоже стояла отдельно и на значительном удалении от дома, либо в тазу, а летом бегали на речку. Я выбрала тазовый вариант, т. к. оказалось, что баню надо заранее топить, а это очень долго, и вообще, тут баня топилась только на выходные. Ну и мыться в реке я как-то брезговала.

Затем Настасья помогла мне накрыть стол к ужину — на ужин у нас были молоко и творог из погреба, а также ритуальный хлебушек. А еще она показала мне, где лежат спальные принадлежности, и где кто спит. Дети постарше спали на лавках,