Собака, которая спустилась с холма. Незабываемая история Лу, лучшего друга и героя - Дьюно Стив

На другой день мне все стало ясно: он всю ночь не давал мне заснуть – скулил и бродил, как неприкаянный до утра. Когда я вышел на кухню, чтобы заварить чай, то обнаружил Лу на кухонном столе. Он сидел и смотрел в окно остекленевшими глазами. С годами я научился узнавать этот взгляд – я называл его «вспоминающим», – мрачный и напряженный, в котором отражались образы утраченных сестер и братьев, родителей, калифорнийских холмов. Временами Лу впадал в такой транс, словно медиум. Это всегда производило на меня слегка пугающее впечатление.

На старой квартире он любил лежать под столом и глазеть в окно на людей, голубей и машины – дом стоял довольно высоко, и вид открывался широкий, во все стороны, там постоянно бурлила жизнь. Возможно, это чем-то напоминало Лу сосновые рощи, где прошло его детство. Ему нравилось наблюдать за происходящим вокруг, а здесь, в одноэтажном доме, новые запахи были повсюду, но видеть Лу ничего не мог.

Еще он тосковал по энчиладам, орешкам на террасе и по пробежкам вдоль бухты. Так я выучил первый урок дрессировщика: бродячие собаки намертво привязываются не только к людям, которые их подобрали, но и к первому месту, которое они могут назвать домом – даже если это обувная коробка в багажнике.

Так началась собачья война. Одежда, расчески, наручные часы, зубные щетки (да, он как-то до них дотягивался) – все, чем я пользовался, подвергалось уничтожению. На купленные специально для него собачьи игрушки он презрительно не обращал внимания. Ему нравилось грызть мои личные вещи.

Он съел два пульта от телевизора, бинокль, бейсбольный мяч, который я трепетно хранил еще с колледжа, два ремня, компьютерную мышь и клавиатуру, темные очки и бессчетное количество ботинок. Даже машина пострадала: Лу отгрыз все ручки и кнопки, до которых сумел достать. Любой предмет, которого я касался, становился собачьей добычей.

Еда, печенье, кушать, лакомства и ужин – эти слова были для Лу священны. Принятие пищи превратилось в сакральный ритуал. Только представить себе – никаких больше драк, никакой охоты, никаких злобных двуногих, отгоняющих тебя от мусорного бака или от кормушки для кур. Лу на всю жизнь сохранил любовь к еде, и именно этим я пользовался, когда хотел обучить каким-то новым командам.

Как-то раз я попытался забрать у него миску, хотя он еще не закончил ее вылизывать. Он рыкнул, как, должно быть, тысячи раз рычал на других собак, защищая свою добычу – будь то дохлая крыса или черствый кусок пиццы. Теперь мы с ним были одной стаей, и он никому не мог позволить лишить его вожделенной миски, в которой сама собой по волшебству появлялась еда, прежде чем он убедится, что там не осталось больше ни единой съедобной крохи.

Я еще не знал тогда, как решать возникающие конфликты, поэтому схватил его за шкирку и строго отчитал. Мне повезло: Лу был еще совсем юным псом и беззаветно любил меня, своего спасителя. Он никогда больше не возражал, если я брал его миску, да и другие вещи тоже. Но если бы я рискнул обойтись таким образом с любым другим ротвейлером или овчаркой из тех, кого мне предстояло воспитывать позднее, я рисковал бы лишиться каких-нибудь жизненно важных частей.

Отдельного упоминания стоит приучение к туалету. Лу привык мочиться и испражняться там, где ему приспичит, даже если это означало пустить струю на ногу задремавшей старушки в парке (она ничего не заметила, а я не стал говорить). На прежней квартире с этим не было никаких хлопот, он ничего не делал дома, но после переезда обострились все поведенческие проблемы. В первые же дни он начал мочиться на домашние растения, наложил кучу у дивана и стошнил на коврик в ванной. Если его рвало не колпачками от шариковых ручек или чем-то подобным, то обычно он это опять съедал, но вот более пахучие «подарки» оставлялись мне на обозрение.

Все это случалось исключительно по ночам. Я стал закрывать от него дверь в спальню, потому что из-за своей бессонницы он не давал спать и мне. Я купил ему мягкий собачий матрас и обустроил лежанку в самом теплом углу гостиной, за своим рабочим столом. Наутро я обнаружил, что весь дом усыпан обрывками поролона, как конфетти, а шерстяной наматрасник Лу перетащил на кухонный стол – и там благополучно заснул.

Однажды я проснулся в три часа ночи на шум и, прокравшись в гостиную, обнаружил, что он доедает очередной пульт от телевизора, который я перед этим убрал на шкаф. Не знаю, как он преодолел высоту в два метра, но звук, с которым Лу грыз пластмассу, напомнил мне, как его отец расправлялся с оленем.

Несмотря на все эти бесчинства, Лу со мной оставался разумным и вдумчивым псом. Он не был похож на маньяка, не носился, как угорелый хорек, угодивший в силки, он не выпендривался и не ломал комедию. Он просто скучал по дому и не хотел оставаться один. Временами казалось, он сам приходит в ужас от того, что творит, как лунатик, пришедший в себя в одном белье на карнизе. Если собаки способны испытывать недоумение – то это именно то, что порой выражала морда Лу.

Вечером, перед тем как отправиться спать, мы садились в темноте посреди гостиной и смотрели друг на друга, точно соревнуясь, кто первым моргнет. Мы держались из последних сил, потом я начинал смеяться, он фыркал и лизал меня в лицо, и мы начинали играть в игру, которую я называл «Сумасшедший пес». Лу изображал бешеного убийцу, а я – испуганного горожанина, потерявшегося в лесу. Он радостно рычал на меня, тыкался мордой в живот, потом принимался скакать по всей комнате. Через какое-то время он снова превращался в сумасшедшего пса, я пытался сбежать в спальню, но не успевал, и он снова меня «потрошил». Потом мы обнимались, я скармливал ему печенье и просил ничего не громить этой ночью. Иногда он даже меня слушался, но чаще всего поутру я опять обнаруживал, что мир вокруг непоправимо изменился в каких-то частях.

И наконец настал судный день.

Мне захотелось пива. В этом состояло все мое преступление. Пять минут, чтобы сбегать на другую сторону дороги в супермаркет. Пять минут.

– Я оставлю тебя дома одного на пять минут, – сказал я Лу и протянул резиновую обезьянку, набитую сырными шариками. – Ты ведь постережешь дом и не сойдешь тут с ума, правда?

Он взял обезьянку и положил на ковер. Потом, придерживая лапой, начал грызть.

– Молодчина, Лу. Сейчас я вернусь.

Я старался понемногу приучать его к одиночеству, совсем по чуть-чуть. Выходил из дома в гараж и обратно – все было в порядке; в сад, чтобы выключить поливальную машину – ничего; в машину за забытой книжкой – нормально. Он дожидался меня за дверью со встревоженным видом, но в целом мой план работал. Я решил, что могу позволить себе сбегать за пивом. Для Лу не должно было возникнуть проблем.

Ради собственного спокойствия я запер его в коридоре, застеленном ковролином, и закрыл дверь в гостиную и в спальню. Чтобы Лу не скучал, я оставил ему обезьянку и другие игрушки, а в комнате включил радио.

– Веди себя хорошо, Лу, – попросил я его, глядя в ласковые темные глаза. – Очень тебя прошу.

После этого я вышел из дома, закрыл дверь и, чувствуя себя преступником, устремился в магазин.

Возвращаясь назад, я пристально всматривался – но, кажется, все было в порядке. Никакого потопа, пожара и полицейских мигалок. Я надеялся, что Лу встретит меня в прихожей, с обезьянкой в зубах.

Лу невозмутимо сидел посреди гостиной, нос у него был весь в крови. Примерно двести квадратных футов ковролина, покрывавшего пол в гостиной и в кабинете, были содраны и аккуратно скатаны – скатаны, я клянусь! – у стены, а под ними обнажился пыльный дощатый пол. Разбитая в щепы дверь гостиной была привалена к противоположной стене, как будто в комнату ворвался разъяренный Конг-конг. Дверной косяк был выломан и разбит в щепы. В коридоре были сорваны и разгрызены лепные украшения, а в гипсокартонной стене, отделявшей ванную от прихожей, красовалась идеальная дыра, как будто он просовывал туда голову, когда меня искал.

Кухня представляла собой еще более впечатляющее зрелище. Окно, через которое Лу любил смотреть наружу, сидя на столе, было выбито целиком, осколки усеивали дорожку внизу. Судя по всему, разобравшись с гостиной и коридором, Лу решил выпрыгнуть в сад, и именно так он повредил себе нос. Чего я не мог понять – это как он ухитрился затем запрыгнуть обратно, ведь подоконник находился почти на высоте человеческого роста… и тем не менее он это сделал. Отделавшись в процессе одним-единственным порезом на носу. Ну, разве не чудо?