Призрак отеля «Белая выдра» - Лена Тулинова

И волосы, пусть не очень чистые, подколоты по бокам, чтобы не падали на лицо.

Но самое поразительное: она Айзингера не испугалась. Вот ну ни на ложечку. Она с ним даже заигрывала! Стреляла глазками, то и дело поправляла якобы выбившийся из причёски локон и поводила плечами.

– Вы тоже меня не припомнил? – спрoсил Айзингер, входя в убогую квартирку, словно в хоромы.

Тати уже хотела сказать, что мама больна, как вдруг та протянула Айзингеру руку и улыбнулась.

– Первый вальс мой, – проворковала она.

– Да! Как тогда, на свадьбе ваш дочь, – Этельгот подхватил маму за талию и качнул вправо-влево, имитируя танец.

Ведь взаправду в их квартирке вальсировать было негде!

– Вы были так безутешны, – сказала мама.

– А вы были просто чужак, – ответил Айзингер, - ни одна семья не хотел вас принимать.

«Точно, - обречённо подумала Тати, - точно треснувший! Чего доброго, ещё начнёт сейчас от каждой тени шарахаться!»

– Я хочу оставил вам часть её наследство, – сказал тем временем Этельгот Айзингер, - а её забрал обратно в Вестан, в столица! Да?

– И вы на ней теперь женитесь? – спросила разомлевшая в красивых, мощных мужских руках мама.

Этот вопрос вестанцу отчего-то не пришёлся по душе. Он сильно смутился, замялся, в глазах померк тёмный огонёк. Оглянувшись на Тати, Айзингер криво улыбнулся. Девушка стояла, сложив руки на груди и старалась сохранять непреклонный вид.

– Если на то будет её воля, – внезапно перестав коверкать изанскую речь, сказал Айзингер.

Он поцеловал мамины пальцы и отпустил её. Маму слегка шатнуло обратно к мужчине, и лишь тогда Тати строго сказала:

– Мам! Никуда я не поеду и ни за кого замуж не пойду!

– Она хранил верность своему мужу все эти годы, фру Касия?

– Какое там! Спуталась с каким-то мастеровым, еле распуталась потом с ним, – махнула рукой мать.

Тати вспыхнула. Как она может рассказывать о таких личных вещах чужому безумцу?!

Но и чужой безумец внезапно разозлился.

– Тати ехал в Вестан, - сказал он таким голосом, от которых внутри у девушки всё заледенело.

– Помогите, – пискнула она жалобно.

– Ознакомился, – Айзингер пошевелил пальцами, будто бы суп солил.

И впрямь – под его рукой появился белый порошок, словно снег пошёл. А из порошка соткался белый лист. А потом, вот чудо-то, на листе проявились буквы. Айзингер схватил бумагу и ткнул Тати в лицо – не больно-то любезничая.

– Тут по-вестански, а я и на изанском-то еле читаю, - сказала девушка, да тут же и осеклась, уставившись на ровные строчки письма.

По-вестански оказалось вполне понятно. Незнакомые буквы легко сложились в слоги, а потом и в слова. И из этих слов как раз выходило, что она, Татиния Сильда те Ондлия, в девичестве те Касия, дочь герра Брена те Касия и фру Леминии Касия, двадцать шесть полных лет… нет, тут всё было точно, кроме как «те Ондлия»… Так вот, эта самая Татиния, если сыщется в течение года после кончины Кайетана Готлифа те Ондлия, её мужа, становится пoлновластной хозяйкой отеля «Белая выдра» со всей обстановкой. Капитал же Кайетана Готлифа делится на три равные части, одна из которых достаётся его двоюродной сестре по линии отца, треть завещается какому-то ордену (слово, написанное на старинный лад, Тати не сумела прочесть). И треть достаётся опять же ей, Татинии. Дом покойного со всей обстановкой отходит двоюродной сестре Кайетана Готлифа – Теодоре Гриссельде те Ондлия. Дальше ещё было многo слов про то, что делать, если упомянутая Татиния не сыщется, мелькали имена и титулы, но здесь у Тати зарябило в глазах от вестанской письменности, а во рту пересохло.

– Ты прочитал, Тати, – сказал Айзингер бархатистым, нежным гoлосом прямо на ухо девушке.

Она вздpогнула от неприятной щекотки. Шея и спина покрылись мелкими пупырышками. «Бррр, ну и тип! – подумала Тати. - И ведь не отлипает никак!»

Но тут взгляд её упал на пункт «дoполнительно», где красовался целый ряд чисел.

– Мам, – сказала девушка, опуская руки с бумагой, - тут сказано: двадцать пять миллионов мер. Как этo? Мам?

– Одна мера – это примерно полтора дукля, Тани, - сказала мать, – но сумма всё равно выходит приличная, только вот делить на три как-то очень уж неудобно!

– Один миллион достаётся для поверенный, – ещё более бархатистым тоном произнёс Айзингер. – Он ваш покорный слуга и лучший друг для ваш бедный покойный муж.

«Ах вот он почему так надрывается, – подумала Тати. – Только чего ж ко мне так липнуть-то?! Всё равно денежки считай у него в кармане! Может, хочет и остальное заграбастать, притворяясь другом да влюблённым? С отелем вместе!»

– Очень удобно, – заметила мама тем временем, - двадцать четыре куда удобнее делить на три, чем двадцать пять.

– Удачно, что ты жив, Тати, - проворковал Айзингеp.

– А можно...

Тати почувствовала, чтo у неё совсем сел голос. Она прокашлялась и продолжила:

– А можно же отель-то продать? И денежки в изанский банк перекинуть?

Она в жизни не ходила в банк! Вот было б здорово: приехать туда на авто, выйти из него, щеголяя бархатным платьем да шёлковым бельём, как какая-нибудь шикарная красотка. Тати нечасто видела таких красоток, но те, которые попадались, непременно старались двигаться так, чтоб краешек нижней юбки из-под платья бы высунулся. И ещё разрезы в юбках до самого неприличного: до верха чулочков на ажурных резинках. И ещё перчатки атласные, красного цвета… У Тати всегда было воображение что надо. Она представила себя… и тут же погасла, мысленно увидев перчатку на своей левой, искалеченной, руке.

– Тати?

Девушка очнулась от грёз, встрепенулась и посмотрела на Айзингера.

– Я говорил: поехали завтра, - улыбнулся он.

И такой тёплой, обаятельной вышла у него улыбка, что Тати раскаялась в своих плохих мыслях насчёт корысти поверенного. Нет, не может же человек, поехавший в чужую страну ради денег – пусть даже ради миллиона мерок – улыбаться так нежно и добро!

– Ну то есть вы мне тут перед ликом богини бы