Одна рождественская ночь с тобой - Н. Л. Аморе

они многое видели и испытали. Я изучаю остальные черты его лица: небольшой шрам на подбородке и пятидневная щетина на его сильной линии подбородка. Его каштановые волосы подчеркивают голубизну его глаз, и когда он откашливается, только тогда я понимаю, что, должно быть, смотрела на него довольно долго.

— Увидела что-то, что тебе нравится? — Его тон игривый, когда он подмигивает.

Мои щеки пылают от смущения, и я пытаюсь скрыть это смешком.

— Как пожелаешь, старина.

Я не обращаю внимания на мужчин, которые близки к тому, чтобы обналичить свою пенсию. Из его груди вырывается глубокий рокот, и его голова откидывается назад. Я вздрагиваю, шокированная тем, насколько прямолинейно и отчасти грубо веду себя по отношению к этому идеальному незнакомцу, но я устала от мужчин, контролирующих меня, устала быть тряпкой у двери. Это расставание — возможность для меня заново открыть себя, стать уверенной в себе Кеннеди Ноэль Кенсингтон, какой я себя знаю.

— Ты фейерверк, не так ли?

Я перебрасываю свои светлые волосы через плечо и пожимаю плечами.

— Расти в доме, полном девочек, единственный способ выжить там — быть безжалостной и иметь острый язык.

Я подмигиваю по какой-то неизвестной причине, и то, как его брови приподнимаются, а губа изгибается, вызывает у меня какие-то чувства.

— Сестры, да? Сколько их у тебя? — спрашивает он, откидываясь на спинку стула, пытаясь сложить руки на широкой груди, но терпит неудачу из-за нашей непосредственной близости.

— Три. У тебя есть кто-нибудь?

— Нет, только один брат. Итак, у твоих родителей было четыре девочки. Господи, они надеялись на мальчика? — он дразнится.

— Ага, — говорю я, нажимая на букву "п". — Мой папа действительно хотел мальчика, но вместо этого у него получилось четыре девочки. Есть Кейт, Кендра, Кендалл, а потом я.

— О, малышка Кевин.

Он улыбается игривым тоном, и я не могу удержаться от ухмылки.

— Нет, меня зовут не Кевин.

— Так в чем же дело?

— Тебе не следует называть свое имя незнакомым людям.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Верно. Но начинается на "К"?

Я киваю. Это все, что он добивается.

Он прищуривает глаза:

— У всех вас имена начинаются на К. Кто ваша мама? Крис Кардашьян-Дженнер, или как там ее зовут?

Я качаю головой и смеюсь.

— Нет, но ее зовут Кирстен, а моего папу Роберт. Моя мама хотела, чтобы у нас у всех были такие же инициалы, как у нее. Но погоди. Ты не производишь впечатления человека, который смотрит реалити-шоу. Откуда ты знаешь, кто такие Кардашьян?

— Кейси, моя девушка…

Он делает паузу, и я замечаю, как напрягается его челюсть, прежде чем он нерешительно говорит:

— Моя бывшая девушка, она смотрела их все время. Я посмотрел с ней несколько выпусков. Это было нормально, но не совсем мое.

Я хочу расспросить, но я только что встретила этого человека. Наш разговор прерывает пронзительный звонок моего телефона, играющего «Baby Got Back» от Sir Mix — A–Lot. Я лихорадочно ищу в сумочке телефон-нарушитель, в то время как женщина, которую я назвала Джанет, снова усмехается и что-то бормочет себе под нос.

— Твой рингтон, «Baby Got Back»? — Спрашивает он.

— Да, — кричу я, начиная выбрасывать вещи из сумочки.

Когда одна из них приземляется на его колени, он стонет, и я вздрагиваю. Достаю телефон из сумочки, который, клянусь, становится громче с каждым словом песни, провожу пальцем по экрану и говорю слишком громко:

— Кейт, что случилось?

Я сгорбляю плечи и пытаюсь заставить себя казаться меньше, когда понимаю, что все взгляды в этом вагоне обращены на меня. Джанет смотрит на меня так, будто я только что нассала в ее кофейную чашку, и одними губами извиняюсь, поднимая руку в знак капитуляции.

— О боже, я только что получила твое сообщение. Где ты? — Спрашивает моя сестра, в ее голосе слышится беспокойство.

Кейт — старшая, и мы с ней самые близкие. Она первый человек, которому я звоню в любой ситуации.

— Я в поезде, направляюсь к маме и папе. Ты уже там?

— Да, мы все здесь, и что значит "ты в поезде"? Кеннеди, ты никогда в жизни не ездила на поезде, — говорит Кейт, ее голос становится громче с каждым словом.

— Я в курсе этого, Кейт, спасибо, но поскольку я не рассчитывала, что меня бросят за день до Рождества, возможности транспортировки были ограничены, — шипящим шепотом отвечаю я.

— Папа бы прислал машину.

Я слышу тихую болтовню моей семьи на заднем плане, и слезы, которые угрожают пролиться, щиплют мне глаза.

— Я им еще не сказала — со стыдом признаюсь я.

Как мне признаться остальным членам моей семьи, что я потерпела неудачу? Я не прошла стажировку, и Карсон предпочел мне работу.

— Что? — Кейт кричит так громко, что мне приходится держать телефон подальше от уха. — Что значит, ты им не сказала? Я думаю, они поймут, что что-то не так, когда ты появишься одна.

— Я решу это, когда столкнусь с ними, Кейт, — говорю я раздраженно.

— Мама попросила Сару приготовить на ужин любимую запеканку Карсона из зеленой фасоли, — заявляет она.

— Да, хорошо, выброси это в мусорное ведро.

— Моя сестра сейчас настоящая?

Моя жизнь рухнула, а она беспокоится о запеканке наших родителей, приготовленной экономкой?

— Она будет так разочарована, увидев, что все пропало даром.

Кейт невнятно произносит последнее слово.

— Ты пила? — строго спрашиваю я, когда парень рядом со мной двигается, сбрасывая с себя темный фрак, обнажая черный свитер, который облегает его во всех нужных местах.

— Да, Дэниел приготовил гоголь-моголь. Я выпила только два бокала, клянусь.

Это значит, что она выпила четыре.

— Кенни, мне пора, папа привез хорошую выпивку.

— Конечно, я позвоню, когда приеду в Хэмптон, — отвечаю я с оттенком грусти в голосе.

Я должна быть там сейчас, начинать празднование. Вместо этого сейчас одна в этом богом забытом поезде, рядом с незнакомцем, которого явно раздражает мое существование.

— Люблю тебя, пока — заявляет Кейт и вешает трубку.

Я бросаю телефон обратно в сумочку и вздыхаю.

— Мы собираемся поговорить о мелодии звонка? — Спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я резким тоном.

— Ты… в порядке? — Нерешительно спрашивает парень, но в его тоне, кажется, слышится неподдельная озабоченность.

— Э-э, да, — это все, что я выдавливаю из себя, когда тянусь за розовой косметичкой, которая приземлилась ему на колени. Я и так уже переборщила с ним и со всем экипажем. Ему больше не нужно это слышать.

— Извини за это, — смущенно говорю я, кладя ее обратно в сумочку. Воцаряется неловкое молчание, пока я тереблю наклейку на своей