Даже для Зигги слишком дико - Сильвия Симмонс

Кэл Уэст был в строгом черном костюме. Этот костюм в сочетании с бледным лицом и чинно лежащими на коленях руками делал его более похожим на сотрудника похоронного бюро, чем на рок-певца, который планирует триумфальное возвращение в бизнес. Ему исполнилось пятьдесят, и он выглядел на пятьдесят. Моложе были только глаза — испуганные гляделки первоклассника, которого мама не приехала забрать из школы. Пальцы рук на коленях неприлично дрожали, ладони увлажнились. Кэл Уэст рассеянно наблюдал за бедрами Маленького Будды и вдруг почувствовал, что его укачало и сейчас стошнит.

Он быстро отвел глаза. И тут же в углу комнаты увидел своего брата. Тот прятался за картонным рекламным Брюсом Спрингстином в натуральный рост. Кэл хотел было мотнуть головой в другую сторону, но зловеще раздутое голое тело брата — синевато-серое, как топленое сало, — приковывало взгляд. Открытый рот покойника был набит песком. Брат открыл невидящие глаза, подмигнул и хулиганисто показал средний палец.

Кэл резко развернулся — в надежде с другой стороны увидеть своего психиатра Хэнка. Однако там никого не было. Сегодня Кэл предоставлен самому себе, сегодня он сирота. Он впился ногтями в колени, вперил взгляд в платиновый альбом на стене и попробовал представить, как вел бы себя в подобной ситуации Дэвид Леттерман.

Дэвид Леттерман снял бы пиджак, закатал рукава и раскинулся на стуле, словно это шезлонг.

А потом расцвел улыбкой, которой хватило бы на сто Чеширских Котов.

И Кэл снял пиджак, закатал рукава, раскинулся на стуле… но расцвести улыбкой не успел. Дверь за его спиной шумно распахнулась. Кэл вздрогнул и опять выпрямился в сотрудника похоронного бюро. Только без пиджака и с закатанными рукавами.

— Ладно, пора заканчивать — дела зовут, — сказал Маленький Будда в микрофон. — Заходи, Джоэл, не стесняйся. Ты-то нам и нужен. Как раз о тебе беседовали.

Джоэл, продюсер звукозаписи, был поджарый загорелый малый неопределенного возраста: золотистый атласный жакет а-ля восьмидесятые годы, выбритая голова и бородка а-ля девяностые. Он стремительным шагом подошел к Маленькому Будде, игриво-дружелюбно снял его ноги со стола и медведисто облапил главу репертуарного отдела.

— Выглядишь на миллион долларов! Ну, как жизнь молодая?

— Бьет ключом. Знакомься, Джоэл, это Кэл, если ты его вдруг не узнал. Кэл, разреши познакомить — Джоэл, замечательный сукин сын. Я хочу, чтоб вы на пару трудились над нашим проектом.

Джоэл подошел к Кэлу, пожал ему руку и дружески потрепал по плечу, словно они старые друзья, которые сто лет не виделись. Потом сел на стул, закрыв собой картонного Брюса Спрингстина. Кэл украдкой попытался заглянуть за Джоэла и проверить, на месте ли брат… Угол комнаты оказался пустым.

— Дружище, я твой страстный поклонник, — сказал Джоэл. — Номер один среди твоих фанатов. Мне давали твою новую пленку — там обалденные вещи. «Море стонет», «Мутно-оранжевое небо» — это полный улёт! А на «Старике и море» я весь слезами изошел, клянусь! Кстати, у меня есть для тебя готовая ритмическая группа — ребята, которых я опекаю, — добавил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — Вы просто созданы друг для друга! И я знаю одного классного клавишника — отметился в восьми топ-хитах подряд! Вы отлично сойдетесь. — Затем последовала перемена тона из бодрого на сдержанно-сочувственный. — Он, знаешь ли, тоже потерял брата: автокатастрофа в Венеции. Гад буду, если вру. Я предложил ему поучаствовать в твоем возвращении на сцену, и он затащился от радости. Он тебя обожает.

— А тебе понравилась песня о лошадях? — спросил Кэл. — Моя самая любимая. Первая из тех, что я написал для своего возвращения. «Эти большие крепкие лошади наверняка потеют как лошади», — напел он своим ангельским голосом с сексуальной хрипотцой.

Маленький Будда бросил на Джоэла быстрый взгляд, который тот правильно расшифровал: в данный момент потные лошади — номер один в списке самых ненужных лейблу вещей, и если ему эта песня случайно нравится, то она должна ему немедленно разонравиться.

— Класс! — сказал Маленький Будда, беря разговор в свои руки. — Нам подходит девяносто процентов того, что ты сделал. То есть, как я уже говорил, нам по душе твои новые работы, и мы готовы тебя поддержать. Только я хочу, чтобы в твоих песнях было, как бы это выразиться, больше сегодня. По звуку что-то среднее между «Кросби, Стиллс энд Нэш» и «Паблик энеми». И с хорошей порцией вызова и протеста. Так сказать, надрывный крик сердца… только надрыв не громкий, такой нежный, почти неслышный… Чтоб ершисто, но гармонично, не в лоб. Чтоб всех проняло, но никого не задело. Короче, прежде у тебя было лето. И музыка соответственная. Теперь у тебя осень жизни. Пора подбивать бабки. Понимаешь меня? Только без обид. Я дело говорю. От тебя ждут мудрости. Ты живая легенда, ты прошел через ад: наркотики, нервные срывы, сумасшедшие выходки. И, благодарение Богу, в итоге победил. Вот это для людей исключительно важно.

«Нет, — подумал Кэл, — не Бога надо благодарить, а Хэнка. Он не просто мой психиатр. Он мой доктор, мой соавтор, мой парикмахер, мой гуру, мой друг — единственный друг. Без него я ничто».

— Сам знаешь, Кэл, — продолжал Маленький Будда, — далеко не всем твоим современникам удалось выйти живыми из персонального ада. Тебе дьявольски повезло. И все хотят слышать рассказ выжившего ветерана: и критики, и публика — вся наша огромная грёбаная демография. Они ждут твоего возвращения, как глотка воды в пустыне. И когда в народе такое настроение — о, тут надо ловить момент, это в нашем бизнесе бывает реже редкого! Твой очередной альбом — я ненавижу термин «возвращение на сцену» — будет великим продолжением твоей музыкальной карьеры, откроет новую фазу в твоей жизни.

Однако Кэл уже сам угадывал начало новой фазы в своей жизни. Он прошел через столько фаз, что начало новой прозевать не мог. И он прошел через столько отвратных, диких фаз, что начало хорошей ни с чем спутать не мог. Этот этап своей жизни он про себя называл эпохой Дэвида Леттермана. Кэл не раз говорил Хэнку, что в современной Америке Дэвид Леттерман — самый обожаемый человек, пример для подражания. Он как бы совершенно неэгоистичный эгоист. Носит безумно дорогие темные строгие костюмы, но на нем они выглядят хиппово — словно он в них принимал душ и валялся в пыли. И все кругом твердят, что он и в шоу-бизнесе оказался суперталантлив — поднимает к славе певца за певцом. Кэл купил себе костюм в стиле Дэвида Леттермана — тот же цвет, тот же покрой… И пытался всего себя перекроить под Дэвида Леттермана.

— Ну, что скажешь, Кэл?

Кэл молчал, вспоминая свои поганые фазы. Был у него период, когда он выдавал себя за беременного. Совершенно безумная идея? Но, как правильно заметил Хэнк, по-настоящему сумасшедший только тот рок-певец, который выдает себя за нормального. Каждое утро Кэл бежал в туалет, совал два пальца в рот и блевал — как беременная в первые недели. Дни и ночи он проводил почти безвылазно в постели. Когда сестры пытались урезонить его и вытащить в студию, он молча показывал им на свой живот: разве я могу работать в таком состоянии? И позже его, добровольного пенсионера, неоднократно соблазняли вернуться в музыкальный бизнес. Одно время пошла особая мода: молодые поп-звезды вытаскивали на сцену забытых «старичков». К примеру, «Пет шоп бойз» возродили из пепла Дасти Спрингфилд — а Кэл любил Дасти Спрингфилд. Потом был один настырный малый из Англии — Кэл забыл его имя. Этот парнишка имел большой успех у девочек-подростков — трогательно разливался в своих песнях про то, как несладко живется в спальных районах Манчестера. Хотя на письмах стоял обратный адрес: Лондон, Челси. Парнишка, видать, крепко на него запал, потому что писал снова и снова. Собственно, это были любовные письма. Парень утверждал, что он не гомосексуалист, но если Кэл согласится записать альбом вместе с ним, он готов отрезать себе член к чертовой матери и с помощью хирурга сочинить влагалище. Кэл однажды даже ответил ему. «Я бросил музыку, потому что больше не хочу быть знаменитым. Быть знаменитым на самом деле нисколько не сладко. Сейчас у меня единственное желание — чтобы меня оставили в покое и забыли напрочь. Могу сказать, положа руку на сердце, меня совершенно устраивает моя нынешняя жизнь: есть, спать и бить баклуши. Если к этим трем делам подходить серьезно, то на них решительно не хватает и двадцати четырех часов в сутки. Удачи тебе. Кэл». Да, то была постельная фаза — лучшая в его жизни.

Почувствовав, что молчание затянулось, Кэл блеснул ослепительной улыбкой, подсмотренной у Дэвида Леттермана, и произнес внушительным тоном:

— Идей у меня куча. Выбирай любую.

Оба собеседника впились в него глазами.

— К примеру, Барби сейчас исполняется тридцать два года. Как подумаешь об этом — кажешься себе ветхим стариком! Любопытный факт, всеми произведенными кукольными Барби можно десять раз опоясать нашу планету. Кстати, то же когда-то говорили о моих пластинках — их было десять миллионов! Если не опоясывать ими Землю, а просто сложить в одну большую кучу в Южной Калифорнии, Лос-Анджелес провалится под тяжестью в океан, и мы все утонем… хотя Барби, конечно, выплывет. Этой ничего никогда не делается. Но у кучи моих хитов был бы такой сумасшедший вес только потому, что тогда ходили виниловые пластинки. Нынешние компакт-диски куда легче. Можно смело говорить: в свое время мы делали более тяжелую музыку. — Он хихикнул собственной шутке. — И знаете что? Для Барби сочиняют шестьдесят новых нарядов ежегодно!