Боря, выйди с моря - Рафаил Гругман

Хотя только абсолютно несведущему человеку маршрут передвижений его казался хаотичным. Ося искал место. После маминой смерти он всерьез задумался об увековечении своей памяти.

«Без меня не там выберут место, обязательно поскупятся, — думал он о жене и двух дочерях, — и быстренько положат в заросшем бурьяном и забросанном осколками битого щебня дальнем уголке. И на памятнике, сколько бы я им ни оставил — сэкономят. Пожалеют бронзы, пожадничают на мрамор. Heт, все надо делать самому!», — грустно размышлял он.

На Осиных глазах разрушалось и опустошалось второе еврейское, п третье кладбище, как он уже успел присмотреться, было густо перенаселено. Когда-то лучшие памятники, гордо встречавшие цветами посетителей кладбища, сиротливо жались в окружении наглых своих собратьев, с трудом выглядывая из-за спины шестого ряда.

''Нет, — после долгих раздумий решил Ося. — здесь к категорически не лягу".

Он мысленно походил по городу и после долгих колебаний выбрал не занятую никем площадь перед оперным театром. Место освещаемое и хорошо охраняемое, так что ни одна сволочь не посмеет отбивать ему и темноте ноги или, извините, прислоняться бочком, а во-вторых, это будет символично: его голос, бархатный голос, созданный для лучших оперных сцен мира… Именно так о нем лет через сто будут говорить экскурсоводы: ''Было много споров, где ставить памятник: на Воронцовском молу, Жеваховой горе, Тираспольской площади… И только вспомнив, какой у него бархатный голос, решили: именно здесь, и только здесь — перед оперным театром".

Ося удовлетворенно потирал руки, четко осознавая при этом сложности, ожидающие его при создании величественного проекта. Площадь находится и ведении архитектурного управления и горсовета, без их решения весь план его — мыльный пузырь.

Баумов собрался было идти на прием к председателю горсовета, бывшему директору завода, которого в былые годы часто включал в состав соавторов, как вдруг дикая мысль ударила в голову и повергла в смятение: необходимо делать два абсолютно разных памятника.

Один — на случай, если Ося будет захоронен в Одессе, в городе, который он осчастливил когда-то рождением своим, и в котором любой мальчишка за честь считает знакомство с ним, заслуженным изобретателем Минстанкопрома; второй — мало ли что может в этой стране произойти, надо предусмотреть любой, даже самый невероятный случай: вдруг, не дай Бог, придется срочно эмигрировать и Америку, вернув для этого себе фамилию Тенинбаум.

Мысль эта настолько преследовала Осю, что он с ней просыпался и засыпал, мучаясь ежедневно головными болями, пока в ночь весеннего равноденствия не вскочил с постели и не захохотал бешено от гениальной простоты, пришедшей и его голову идеи: он начинает строить. Там видно будет.

В глубине кооператива, расположенного на одиннадцатой станции Большого Фонтана, на соседнем с его дачей участке, заблаговременно купленном на имя тестя, и огороженном ДВОЙНЫМ забором сарае начались секретные строительные работы.

Даже строительство ставки Гитлера под Винницей и Сталина под Куйбышевом не выполнялось с такой степенью секретности — ни тесть, ни теша, живущие в трех шагах в отдельном домике, не смели подползать иол строго охраняемый забор.

Соседи, недоумевая, переглядывались и задавали жене его хитроумные вопросы: "Не роет ли Наумов тоннель в Турцию? Или нефтяную скважину?

Муся в испуге шарахалась, пытаясь сама разгадать тайные помыслы мужа. И только один, очень известный, с мировым именем архитектор знал: Ося строится.

Женька плакал. Он пил вино, плакал и пел, нескончаемо долго плакал и пел совершенно незнакомые песни, и Изя слушал его и тоже плакал, надрываясь от невыносимо жуткой тоски.

Сердце мое заштопано.В серой пыли виски.Но я выбираю Свободу.И — свистите во все свистки!Брест и Унгены заперты.Дозоры и там и тут.И все меня ждут на Западе,Но только напрасно ждут!

— Старик, что же делать? Что делать? — тупо глядя в стакан, бормотал Изя, а Женька хрипел каким-то чужим голосом страшные слова:

Я выбираю Свободу,Я пью с нею нынче на «ты»Я выбираю свободуНорильска и Воркуты.Где вновь огородной тяпкойНад всходами пашет кнут.Где пулею или тряпкойОднажды мне рот заткнут.

Три часа назад Женька позвонил Изе па работу и глухо сказал:

— Старик, приезжай. Все кончено. Я в отказе.

— В каком отказе? — ничего не понимая, переспросил Изя.

— Мать твою! Ты что, ничего не понял? — затравленно, диким голосом заревел Левит, и Изя испугался, впервые услышав в его голосе хрипы. — Мне отказано в выезде. Я — изгой. Рефьюзник, — произнес он повое для Изи слово. — Приезжай, — повторил он.

И Изя, наконец-то все поняв, быстро произнес:

— Да, конечно, сразу после работы.

Женька был уже пьян, но все равно выпил с Изей, не расставаясь с гитарой, которая обычно спокойно висела над его кроватью, и, коротко обрисовав ситуации», тоскливо запел:

Всю ночь за стеной ворковала гитара,Сосед— прощелыга крутил юбилей,А два понятых, словно два санитара,А два понятых, словно два санитара.Звая, томились у черных дверей.

Он пел о каком-то щелкунчике, простофиле, ввязавшемся в чужое похмелье, и о двух рядом сидевших королевах, которые бездарно курили и корили себя за небрежный кивок на вокзале и второпях не сказанное слово.

— Я плевать на них хотел! Мною командовать они не будут! Я сво-бо-ден! Да, да! Сво-бо-ден! — попил Женька, размахивая указательным пальцем и чуть ли не тыча им Изе в лицо. — Нас гнали из страны в страну, как убойное стадо, били Хмельницкий, Пилсудский и еще две сотни пидорасов, но мы хрена! Мы никогда не были и не будем рабами!

Он плакал, пил, и Изя тоже вместе с ним плакал и пил, и с каждым новым стаканом обиду вытесняла дикая злость: как, по какому праву ОНИ смеют решать, что и как кому делать, где жить и кем работать?!

Наташа приехала к Женьке очень поздно, встревоженная, что его до сих пор пет на Гайдара, и, зная уже об отказе, спокойно произнесла, убирая стаканы п пустую бутыль:

— Успокойтесь, мальчики, еще не вечер! Пока петух не прокукарекал три раза, рано еще петь амеи. Не мы первые, не мы и последние. Будем пробиваться. Вплоть до ЦК!

Женька немного успокоился, повесил гитару п грустно сказал:

— У нас могут отобрать все. Все. кроме внутренней независимости. Мы еще посмотрим, кто упертее и непреклоннее, — и, закурив сигарету, зло добавил: — Пусть сперва отсосут у пожилого ежика. В Булонском лесу.

— А эти песни ты как, сам сочинил? — спросил Изя, восхищенно глядя на Левита, за которым ранее не наблюдал подобных талантов. — Когда успел?

— Нет, — улыбнулся Женька дремучести Парикмахера, — это Галич. Стыдно не знать.

— Кто он?

— Поэт, драматург, композитор, — кратко ответил Женька. — Что еще? Диссидент.

— А… — стал припоминать Изя. Да, он читал о каком-то грязном поэте Галиче, высланном из страны за сочинение антисоветских пасквилей.

— Если хочешь, я могу дать тебе почитать его стихи, — вынул Женька из глубины шкафа самодельно переплетенный сборник машинописных текстов и положил перед Изей на стол.

— Нет, спасибо, в следующий раз, — отшатнулся Изя от антисоветского сборника. — Мне пора домой. Шелла будет волноваться.

Женька вызвался проводить его до трамвайной остановки, и по дороге Изя как-то неуверенно попытался предостеречь его:

— Лучше бы ты держал дома порножурнальчики, чем эти стихи. Классно написаны. Все как есть. И о Сталине и о лагерях. За душу берет. Но нужно ли тебе все это? Вдруг загремишь ни за что ни про что…

— Не дрейфь, старик. Мир делится на тех. кто готов слепо идти в газовые камеры, но выиграть лишний день, и на тех, кто готов с голыми руками лезть на танки. Я для себя все решил, — и неожиданно запел на всю улицу:

Я выбираю Свободу,Но не из боя, а в бой.Я выбираю свободуБыть просто самим собой.

Изя не рад был уже, что затеял на улице этот бесполезный разговор. Оглядываясь по сторонам, он с величайшим трудом перевел его на нейтральный треп о бабах, дождался трамвая и, нетерпеливо вскочив в него, облегченно прокричал из закрывающихся дверей:

— Пока! Хорошо посидели! — помахав на прощание рукой.

Домой Изя так и не добрался. На следующей остановке в трамвай вошла Оля Кириленко, которую он не видел уже лет пять. Изя настолько обрадовался встрече (как, впрочем, и она, оказалось, расставшаяся год назад со Славиком), что вместо того, чтобы сойти на первой станции, он доехал с ней до Красного Креста, а затем зашел на пять минут попить кофе и, добавив к выпитому вину рюмочку коньяку, неожиданно для себя остался до утра.

Секса между ними никакого не произошло. Ну, попили кофе, расслабились, ну, легли вместе спать, но ведь больше, ей-Богу, ничего не произошло. Так что чего Шелла па другой день, ни слова не говоря, выставила Изю за дверь, заранее приготовив для такого случая чемоданчик с теплыми вещами, понятия не имею.