Бабья доля или Добродея - Наталья Александровна Баскакова

– Вижу, чё зачинате вставать на ноги. Хвалю тебя, Матвий, чё перестаёшь пить. Вот и подарок про тебя припас… ежели подойдут – носи с богом, – и подаёт Матвею новые чёсонки.

Матвей даже онемел от счастья: во-первых, давненько он уже не носил чего-то путёвого, вот только недавно дублёную шубу Рамазан привёз, а теперь ещё и чесонки, а во-вторых, сам Михайло Артемьич, о котором непутёвый Матюшка думал, что он – скряга и что у него зимой снега не выпросишь, а вон, подишь ты, чёсонки подарил.

Матвей быстренко надел чёсонки, прошёл пританцовывая по избе, ноги в этих чёсонках прямо «спали», затем подошёл к Михаилу Артемьевичу и взволнованным голосом сказал:

– Спасибо, дорогой ты мой, и, вот те хрест, не буду боле пить.

– Ну-ну, – прогудел тучным голосом Михайло, – поглядим.

Затем встал, одел шапку:

– Ну, прошшевайти, – вышел за дверь.

Александра на всё происходящее не могла смотреть без слёз:

– Гледи, Матвий, Христом-Богом поклялся.

– И те говорю – всё на етом.

На другой день Матвей что-то захворал. Два дня полечился травами, но ничего не помогало. На третий день собрался, одел шубу, новые чёсонки с галошами и уехал в Томилово, в больницу. А через день приезжает домой в рваном зипунишке, да в худых стоптанных валенках.

При виде мужа у Александры чуть не парализовало язык. Она расплакалась:

–Ты где жа, гад ползучий, пьяница горька, шубу с чёсонками-те оставил?!

Матвей еле-еле, то ли от холода, то ли от пьянки, произнёс:

– Поежжай, Лёска, може чё и отышшишь.

Александра уже хорошо знала, что никакие уговоры, никакая ругань – ничего не поможет её беде и поэтому оделась наспех, взяла зипун и валенки и побежала по зимней, плохо проторенной дороге в Томилово.

В Томилово многие знали и Александру – весёлую певунью и невезучую бабу и Матвея, который от пьянки уже потерял былой облик и выглядел гораздо старше своих лет. И что самое интересное, в одной деревне живут, даже в родстве состоят два бывших белогвардейца Матвей Тонков и Михаил Артемьевич Логунов. Один пьёт беспробудно, другой трезвенник, один лодырь и прогульщик, другой за работу жизнь готов отдать, один не имеет ни кола ни двора, другой семьянин, позавидовать можно, один, кроме, как Матюшка и имени-то себе не заслужил, другой – уважаемый человек на всю округу и при обращении все его возвеличивают. Вот и поди ж разберись кто есть кто, и все ли белогвардейцы такие уж плохие люди?

Первые попавшие люди Александре рассказали, что Матвей валялся уже в рваном зипуне пьяный возле Сельского Совета, а неподолёку

проживавший учитель, стягивал с его ног чесонки и надевал свои старые валенки.

Зайдя в избу к учителю, у Александры как будь-то сердце оторвалось. Учитель сидел за столом, пил чай, а на ногах были чёсонки Матвея.

– Как тебе-ко не стыдно, – дрожащим от слёз голосом проговорила она, – с пьяного человека последни валенки сташшил, и рука не дрогнула. Ты жа – учитель, детей учишь, чему ты их учишь? Как нишших обирать? Ты же знашь, как мы живём. Вот ты счас сидишь в тепле, попивашь горячий чай, а я отмахала девять вёрст, вся познобилась, чё бы хоть чё-то своё найти. – Потом, помолчав, добавила: – Давай суды мои чёсонки, или я тебя твоим рваньём так отхожу по морде, чё тебя мать родна не узнат и опозорю на всю Томилову.

Домой вернулась с новыми чёсонками глубокой ночью (шубу так и не нашла). Матвей уже спал. Александра залезла на тёплую печку, досыта наплакалась по своей злой бабьей доле и лишь под утро заснула тяжёлым сном.

А вскоре в дом Тонковых пришла новая беда. Отправили как-то раз Матвея в Томилово продавать колхозное мясо. Уехал и не приехал, а через день прибегает в школу Полина Игнатьевна, где теперь Александра работала уборщицей, и говорит:

– Беги скоря в правлене, звонят из Томилова.

Александра прибежала к телефону и услышала такое известие от председателя Сельского Совета Карягина.

– Шура, твоего Матвея посадили.

– Ох, темнеченьки… только и могла выговорить Александра и повалилась, как подкошенная.

– Шура, чё с тобой, чё сказали-те, – тормоша, спрашивала Полина Игнатьевна дочь. Александра с помощью матери встала:

– Посадили его, мамонька, посадили лихоманку тресучю, пьяницу горьку, а за чё – я не разобрала, – помолчав, добавила, – надо идти в Томилову.

В Томилово ей рассказали, что Матвей пропил все колхозные деньги, зашёл в клуб, где раньше размещалась церковь. В клубе шло партийное собрание, он стал материть Советскую власть и партию. Первый раз его вывели – он не унялся, растолкал всех и снова оказался в клубе. Мало того, что продолжал поносить всех последними словами, так ещё и кинулся на участкового с кулаками. Год тридцать седьмой, тридцать восьмой – страшное время репрессий, людей сажали ни за что. А здесь и, подавно, не будет

никакой милости.

Матвея сразу увезли в районный центр, а оттуда в область. Александра поехала в областное НКВД, чтобы хоть как-то выяснить, где её мужик.

В НКВД встретился знакомый, который однажды приезжал в Михайловку с лекцией. Он-то и рассказал о том, что Матвей на островах,

закрытый в колонии, и что не стоит ждать ни письма, ни самого, потом добавил:

– Вот так-то, голубушка, ищи себе друга и выходи замуж.

Вернулась Александра, опухшая от слёз. Каким бы ни был, а человек, с которым были венчанные, с которым прошла пропадом вся её молодость.

В Михайловке же её поджидала новая беда. Оказывается за деньги, вырученные за мясо и за пропажу лошади с телегой – за всё это Александра должна была рассчитаться с колхозом, иначе и её ожидает тюрьма.

Пришлось Александре срочно продать дом, чтобы, где-то взять денег, к отцу было стыдно обращаться. Дали Александре коморку из двух комнатушек при школе и стала она жить, горе мыкать без мужика, без копейки за душой.

Глава вторая

– Дашка, возьми меня с собой на вечорку, возьми, а то маме скажу.

– Не возьму, мала ишо, – проговорила своей младшей сестре стройная дивчина. Большие серые глаза озорно смеялись. Тёмно-каштановая коса тяжело лежала на высокой девичьей груди.

Дарья Горожанова была первой красавицей в деревне: не по годам дородная. В свои пятнадцать лет она уже лихо, наравне со взрослыми парнями и девчатами, отплясывала «Первую» и «Коробочку», да и певуньей была на славу. На гулянье её голос слышался на всю округу.

Догнав на мостике старшую сестру, двенадцатилетняя Капка задыхаясь, проговорила:

– А всё равно пойду.

– А я сказала,