Зеркало за стеклом - Юлия Кайто

— Мамка по хозяйству занята, — пролепетал Тошка, переминаясь с ноги на ногу, — петуха свежует… Говорит, неизвестно ещё, нечисть или не нечисть, а только для огня все едины. А чтобы даром не пропадал, на ужин сегодня Пыльку сготовит… — из глаз мальчонки потекли крупные горькие слёзы.

Я захлопнула рот. Вот ведь логика у бабы! Изжарить единственного петуха в хозяйстве только за то, что он случайно попал в руки к ненавистной ведьме. Да ещё и съесть потом торжественно всем семейством… Интересно, что происходит в голове, рождающей такие оригинальные идеи?

Я поманила к себе Тошку и неуклюже обняла его за шею одной рукой, стараясь не выпачкать перемазанными пальцами. Парнишка уткнулся носом мне в плечо и горько зарыдал о бессмысленной кончине пернатого друга. Не стоило и сомневаться — сегодня вечером Тошка останется без ужина. Разве что хлебную краюху погрызёт. Даже суровая тётка Устирика, как и большинство деревенских баб, бывшая очень сердобольной женщиной, заохала и забормотала что-то успокаивающее, гладя мальчика по кудрявой голове.

Савва Иваныч пошевелился, но в себя не пришёл. Я отпустила заплаканного Тошку, вручила ему плошку с притиркой, чтобы замазывал синяки на батьке, и вернулась к приведению в потребный вид Клима Семёныча. Слова Тошки не шли из головы. Тем более, что в произошедшем была целиком и полностью виновата только я одна. Что ж я за травница, одних лечу, других калечу? Даже если этот другой всего один, и тот тварь бессловесная… Бабка моя, будь ей хорошо на том свете, часто повторяла, что совершая поступок, нужно быть готовым принять и его последствия. И я была готова их принять. А вот продумать до конца — не догадалась. Дура я дура… Решила соседей с огорода отвадить, надо же! Мешали мне эти палки, что ли?! А если и мешали, взяла ночью, из земли выдернула и выкинула в поле за околицу! Никто бы и не догадался в траве под подбородок шастать. Скорее уж списали бы на колдовство и вернее верного убоялись. Так нет же! Я принялась яростно втирать щербинник в посиневшую скулу бондаря и далеко не сразу поняла, что мне снова что-то бубнят в самое ухо.

— … оно ведь и лучше всем будет! А то ж ну стыд сплошной! Что ни день, то пьяный! Из-нич-то-жить!

— А? Что? — Рассеянно переспросила я взволнованную женщину, убирая руки от лица её законного супруга, пока оно моими стараниями не стало ещё более синим. — Кого убить?

Краем глаза я увидела, как замер и развесил уши любопытный Тошка. Лицо Саввы Иваныча было густо намазано щербинником. Под рубаху мальчишка, судя по всему, не заглядывал. Видимо, даже не догадывался о том, что у дюжего батьки может быть сломана пара-другая рёбер, а по груди щедро наставлены синяки разной величины. Тётка Устирика смотрела на меня недоверчиво и даже с некоторой опаской. Я успела подумать о том, что, кажется, что-то не так расслышала и ляпнула невпопад.

— Так это что же, правда про грибы-то, от которых помутнение головное наступает? — Задумчиво произнесла жена бондаря, внимательно оглядывая меня с головы до ног.

— Да дались вам всем эти грибы! — Сквозь зубы пробурчала я себе под нос и уже громко обратилась к Устирике. — Извини, тётушка, не расслышала я чего-то. Кого там уничтожить-то надо?

— Мужнину охоту до самогону с увалихой! — Выпалила женщина с таким видом, будто твёрдо решила нырнуть с головой в тихий омут, в котором собрались черти со всей округи. Я выгнула левую бровь (правую выгибать почему-то никогда не получалось), Тошка изумлённо раскрыл рот. Теперь уже бондарь пошевелился в свою очередь, но в себя тоже не пришёл. Если бы пришёл, тётке Устирике живо досталось бы на орехи за такие слова. А я припомнила бабкины слова о том, что чем мужик дурнее, тем больше он за шиворот заливает. Так что если отвадить Клима Семёныча от зелёного змея, может статься, что жена его очень скоро волком завоет. Потому как надежда на то, что пьяница не дурак, всё-таки больше греет, чем то, что дурак, пусть и не пьяница.

Несколько запутавшись в собственных рассуждениях, я всё-таки попыталась в общих чертах донести эти соображения до тётки. Та взглянула на меня, как на полоумную, но на своём стояла твёрдо.

— Госпожа ведьма, ты пойми меня, света ради! Это ты в девках засиделась, горюшка не видывала. А я-то, почитай, с тринадцатой весны как замужем за этим остолопом! Вот уже тридцать лет скоро будет, и всё это время он пьёт! Если раньше мозгов не было, зато силища, как у быка, то теперь ни того, ни другого не осталось. А я-то ж всё-таки баба… — Тут она вдруг стремительно покраснела и цыкнула на Тошку, который вовсю грел уши, делая вид, что занят рисованием на дне пустой плошки остатками целебной мази. Понимая, что сейчас будет говориться Самое Важное, я жестом попросила подождать, а сама встала и подошла к тому месту, где лежал обильно вымазанный щербинником Савва Иваныч. Тошка сначала спрятал глаза, но потом поднял снова и одарил меня невиннейшим из взглядов, мол, ничего не слышал, никому не мешаю, сижу, делаю батьке лечебные маски. Я только на секунду красноречиво поджала губы, после чего опустилась на колени, задрала побитому рубаху, убедилась, что синяков нет, и на ощупь все рёбра целы. Потом неторопливо поднялась размахнулась обеими руками и оглушительно хлопнула в ладоши над неподвижным соседом.

Изображать из себя страшную ведьму сегодня не хотелось. Поэтому все мишурные приплясывания, якобы колдовские напевы и размахивания руками я отложила до лучших времён и соответствующего настроения, просто беззвучно шепнув заветное словцо — одно из тех, которым научила меня бабка.

Савва Иваныч вытаращился, проворно поднялся, вытянувшись по струнке, покачался, перекатываясь с пяток на носки и обратно, и деревянным шагом потопал прочь. Тошка от неожиданности отшатнулся, не удержал равновесия на корточках и протёр мне пол спиной в залатанной рубахе. Я схватила его за руку, рывком поставила на ноги и велела идти за батькой до ближайшего лужка.

— Не бойся, малой. Как только отец на травку ступит, тут же в себя придёт. Бери тогда его за руку и веди домой. Только обязательно за руку. Понял?

Тошка кивнул, но по нему было видно, что невысказанные вопросы готовы разорвать парнишку пополам, чтобы одна половина могла бежать выручать Савву Иваныча, а вторая пытать меня на предмет чего и почему.

— Что стоишь, будто ноги к полу приросли? Бегом давай! — строго прикрикнула я.

Тошку сдуло. Я повернулась к тётке Устирике, которая выглядела так, будто вот-вот лопнет от невозможности высказаться. Я сделала приглашающий жест.

— Я мужика хочу, чтоб и по хозяйству, и по этим делам… ну, которые одеяльные!

— Надодеяльные или пододеяльные? — деловито уточнила я, чувствуя себя неудобно, но не зная, чем ещё ответить на этот крик страдающей души.