Зеркало за стеклом - Юлия Кайто

Потирая одной рукой ушибленную ногу, другой я попыталась снять «ожерелье», но услышала холодный скрипучий голос, полный силы и сдерживаемой злобы:

— Руки убери, не то враз отсохнут. Оберег должен быть. Надето — носи.

Даже натянув рубашку и, не задумываясь, поправив кулон так, чтобы поменьше царапался, я с обидой и грустью вспомнила тот момент. С обидой — потому что так и не узнала, почему в одно мгновение в самом близком мне человеке поднялась и бесследно исчезла такая волна чёрной ненависти, с грустью — потому что уже никогда не смогу этого узнать. Всё-таки что бы кто ни говорил, но бабка моя была хорошей женщиной, хотя подчас казалось мне слегка безумной.

Я тряхнула головой, наскоро закончила одеваться и собрала волосы на заколку, подняв их так высоко, чтобы было видно шею. Осталась самая важная часть сборов перед выходом на улицу, но тут в окно деликатно постучали.

— Кто там? — крикнула я, даже не протянув руки к плотно задёрнутым занавескам. За окном уже встало солнце.

— Отвори окошко, госпожа ведьма! — донёсся взволнованный грубоватый женский голос. Криков и звуков потасовки слышно уже не было. — Мужики, дурьи их головы, увлеклись шибко. Поколотили друг друга на славу, им бы помочь…

— Что ж я вам, летучая мышь — кверху ногами из окна висеть и припарки ставить? Пусть через дверь идут, а кого ноги не держат — несут!

Вообще-то, про несут я так сказала, словца красного ради. Но когда сени стали заполняться ходячими и несомыми, я даже чуть-чуть пожалела, что своими глазами не видела, что же творилось в моём огороде последние несколько минут. Несколько минут? Боже, мой огород!.. Эти лоси наверняка вытоптали все цветы, а выражение «клубничный ковёр» теперь наверняка следует понимать в прямом смысле — грядку с клубникой раскатали до плоского чёрно-зелёно-красного узора… Впрочем, выйти и посмотреть прямо сейчас я всё равно не могла, в частности из-за того, что страждущие исцеления уже на крыльцо не влезали и стенали очень жалобно.

Следующие полчаса были посвящены выяснению обстоятельств массового травматизма, накладыванию всевозможных примочек от синяков, травяных мазей от царапин и кровоподтёков и грелок с ледяной колодезной водой от непутёвых горячих голов. Лежачими оказались дядька Савва Иваныч и почему-то сельский бондарь Клим Семёныч. Жена бондаря, которая стучалась ко мне в окно, бестолково суетилась и охала рядом. Ей я и задала мучивший меня вопрос.

— Тётка Устирика, а дядьке Климу-то за что досталось? На его месте вроде как должен быть староста.

— Дурак потому что набитый, вот и досталось! — набычилась женщина, упирая кулаки в пышные бёдра. — Как пошёл клич стенка на стенку, он нет, чтобы как все честные люди — соседу харю чистить. Полез с кулаками на Иримея! А староста-то у нас сама знаешь, госпожа ведьма, мужик дюжий. Взял да и уложил моего дурня, у которого руки-то после вчерашней попойки с Саввой ходуном ходили. Ну, а потом и Савве самому досталось…

— Вот оно как. — Понимающе протянула я, накрывая лоб бондаря тряпицей, смоченной настойкой из сока калины и ковшелистницы на случай, если у непутёвого драчуна случилось сотрясение. Оказывается, пока я одевалась, потасовка под окнами сменилась общей короткой, но душевной дракой. Я вспомнила, как снаружи донеслось недовольное «А кто это такой смелый в спину меня пихнул? Кому там не видно и надо глаза на лоб выкатить?» И правда, чего хорошему поводу пропадать… — Я, правда, не сказала бы, что староста у нас дюже плечистый, а дядька Клим всё-таки каждый день бочки гнёт. Хорошо, что на деньги ни с кем не поспорила…

— Гнёт он свои бочки, как же. — Едко сказала тётка Устирика, понизив, впрочем, голос и одарив бессознательного мужа злобным взглядом. — За него давно уже подмастерья работают. Этот-то как глаза с вечера зальёт, утром не то, что молоток — кружку удержать не может! Похмелится своим самогоном проклятущим, сверху крынку молока зальёт да и косолапит в пристройку — Хильку с бражкой погонять.

— Так у вас и подмастерье за воротник заливает? — Сочувственно вздохнула я.

Участники потасовки, получившие причитающуюся помощь, мялись в сенях, никак не желая уходить. То ли ждали чудес исцеления, то ли просто в доме у меня царила блаженная прохлада в противовес стремительно разливающейся на улице жаре. Я махнула им рукой, чтобы выметались.

— Чего это? — Удивилась бондарьская жена, стрельнула глазами на копошащихся у выхода односельчан и зашептала. — Али переутомилась, госпожа ведьма? Я ж тебе говорю, всю работу мальцы за моего охломона делают. Хиляй с Брагием, рыбаковы сироты. Много тут бочек нагнёшь, коли доски перед глазами двоятся… Только ты не скажи никому, а то ж срам будет! А так и парнишек прикармливаем, и сами копеечку с того имеем. А ты что стоишь, уши развесив да рот разинув? Иди к лешему!

Я мудро не восприняла две последние реплики на свой счёт, потому что, во-первых, сидела, а во-вторых, тётка Устирика баба хоть и скандальная, но с «госпожой ведьмой» так разговаривать не станет. В дверях нарисовался Тошка, прижимающий худенькие ручонки к груди.

— Госпожа ведьма, я только про батьку справиться… Мамка волнуется.

— А чего ж сама не пришла, раз волнуется? — недовольно спросила я, потирая зачесавшийся нос тыльной стороной запястья. Руки у меня были вымазаны в притирке из щербинника. Аполидея — жена Саввы Иваныча — недолюбливала меня давно и по страшно уважительной причине. Ей, видите ли, никогда не доставалось «молодильных» яблок. Виновата была в этом, конечно, проклятущая ведьма, а не то, что уважаемая мать семейства постоянно опаздывала на раздачу. Наливные плоды расходились за несколько минут рано утром. Яблоней у меня всего одна, а желающих — полсела. Некоторые занимали очередь чуть ли не с вечера. Поэтому накануне торжественной раздачи яблок под моим забором частенько бдили или бдительно спали вповалку человек двадцать тех, кто помоложе. Зато ушлые старушки, которым здоровье не позволяло караулить живую очередь по ночной прохладе, всё равно умудрялись подковылять к нужному моменту и затесаться со словами «я здеся стояла!».

— Мамка по хозяйству занята, — пролепетал Тошка, переминаясь с ноги на ногу, — петуха свежует… Говорит, неизвестно ещё, нечисть или не нечисть, а только для огня все едины. А чтобы даром не пропадал, на ужин сегодня Пыльку сготовит… — из глаз мальчонки потекли крупные горькие слёзы.

Я захлопнула рот. Вот ведь логика у бабы! Изжарить единственного петуха в хозяйстве только за то, что он случайно попал в руки к ненавистной ведьме. Да ещё и съесть потом торжественно всем семейством… Интересно, что происходит в голове, рождающей такие оригинальные идеи?