Белый ночи. Гражданские песни - Николай Минский

(Осужденный смотрит ему вслед).

Как он дрожит! Как бледен! Эй, старик,

Постой! В твоих глазах я встретил слезы

И голос твой дышал ко мне участьем…

Твое лицо я первое в тюрьме

Беззлобное увидел… Перед смертью

Укоров я не слышал от тебя…

Старик! твою я презираю рясу,

Но доброе под ней, быть может, сердце…

Как поп — мне враг, как человек — быть может,

Ты мне и друг… Прими же в благодарность

Ты мой поклон и теплое спасибо!..

(Кланяется священнику; палач связывает ему руки).

БРАТ И СЕСТРА

Под той же кровлею родной

Отрадный свет они узрели,

Под шепот песенки одной

Их колыхались колыбели.

Степной природы красота,

И те же звуки и цвета

Их чувства с детства поражали,

Их те же люди окружали.

Но одинаковый посев

Взошел различно. Он стал рано

Любимцем общим, нараспев

Читал стихи, на фортепьяно

Играл не с детским огоньком

И песни пел не с детским чувством,

Гостей при всех пленял искусством

И передразнивал тайком.

Она талантов не имела,

Но книжный впитывала яд,

Твердила правду невпопад,

Солжет ли кто другой, краснела,

И рано слезы пролила

О том, что в мире много зла.

Так сердца смутное влеченье

Им жребий разный предрекло,

И много лет с тех пор прошло, —

Сбылося детства предреченье.

________

Столица ожила. Осенний мрак сменен

Для бедняков зимой, для бар — сезоном зимним.

В театре свет. К его сеням гоетеприимным

Нарядная толпа спешит со всех сторон,

Пешком, в извозчичьих санях или в каретах.

Сегодня будет петь молвою и в газетах

Прославленный тенор — до вешних дней кумир.

И все: хохол-студент, и меломан-банкир,

И гость провинции — раб суеты столичной,

И дэнди, ищущий для разговора тем,

И дама светская — все съехались затем,

Чтоб услыхать певца иль поскучать прилично

И вот певец поет.

Смягченный полусвет

На душный льется зал, украдкой озаряя

То наготу плеча, то яркий туалет,

И над чернеющим партером замирая.

Весенний аромат одеждой дам разлит

И в теплых сумерках, как тайный грех, парит…

В оркестре теснота. Огней полузакрытых

Мерцают отблески на меди труб сердитых

И руки бегают, и застывают вдруг,

И вихрь мелодии разносится вокруг.

Но взоры тысяч глаз обращены на сцену.

Там, парикмахером в Отелло превращен,

Певец, вниманием толпы заворожен,

Поет ей про любовь и плачет про измену.

Как много страсти в нем! Как тонко вник он в роль!

Как волосы завил! Как тянет si-bémol!

Вот приближается он к спящей Дездемоне:

Ужасен взор его, в лице кровинки нет.

Вот душит… Задушил… Тогда в минорном тоне

Он жалобно поет последний с ней дуэт.

И в темный людный зал, восторгом насыщенный,

Из груди страждущей летит за звуком звук, —

И долго сдержанный восторг прорвался вдруг!

Как ураган, как гром, волнами повторенный,

Рукоплескания и крики раздались,

И, чайками в грозу, платки в руках взвились.

Толпа беснуется, кричит до истощенья

И словно говорит:

— Ты понял нас вполне,

Ты дорог нам, певец! Живя как бы во сне,

Мы любим без огня и мстим без увлеченья,

И скучен наш роман, как в осень ветра свист.

Но в жизни сумрачной и безобразно-лживой

Мы жаждем иногда лжи яркой и красивой,

И ты нам дал ее, разряженный артист!

Так будь благословен за этот дар сирены:

Тебе — восторги жен, венки цветов, почет! —

Так говорит толпа, и ей в ответ со сцены

Растроганный тенор поклон глубокий шлет…

Но средь толпы сидел один безмолвный зритель,

Должно быть, музыки неопытный ценитель.

Его не увлекли ни голос, ни костюм.

Он слушал и глядел, рассеян и угрюм.

Когда ж раздался гром всеобщих ликований,

Его не тронуло искусства торжество,

И он тайком вздохнул, Бог знает отчего…

________

То не гроза шумит, не гром рукоплесканий, —

То в полуночный час расплакалась метель,

То вихорь разметал седой зимы постель.

В убогой комнате, одна с тоской бессонной,

Поникла женщина бессильной головой,

И жадно слушает метели скорбный вой,

И много в эту ночь ее душе смущенной

Он, плача, говорит, — и силы нет пресечь

Укоров и угроз исполненную речь:

— Зачем, безумная, во имя правды новой,

Дерзнула ты на спор с преданьями веков!

Ты людям не нужна с твоей тоской суровой,

Твоя любовь для них презреннее оков!

Бесцельно, как в бреду, ты дни свои сгубила.

Спасла ли ты кого? чью муку искупила?

Уж мир забыл тебя, похоронил давно!

Как прежде, он живет, скучающий и старый.

О многом говорит, но любит лишь одно:

Восторгов чувственных отравленные чары.

А тот, кто, согнутый под жизненным ярмом,

Причиной был твоей тоски великодушной, —

Он даже не слыхал об имени твоем;

Услышав, осмеет со злобой равнодушной

И надругается над памятью твоей.

На что еще таишь безумные надежды?

На суд истории? Что поздний суд людей! —

Ученых праздный спор иль буйный крик невежды…

Блажен, кто победил, кого венчал успех!

Ему история кадит в раздумье важном,

Ему художник льстит на полотне продажном,

Ему и мир простит свершенный втайне грех!

Но горе тем глупцам, кто, не измерив силы,

Доверился мечте взволнованной души:

Остынет их мечта в неведомой глуши,

Без лавров — подвиг их, без надписей — могилы.

И сколько вынесли их гордые сердца,

Как в одиночестве их жизни догорели, —

О том поведают лишь севера метели,

Да запоздалый стих грядущего певца!..

СТОЛПОТВОРЕНИЕ

Он был богат, — огонь пожрал богатство.

Любил жену, — сразил ее недуг.

Имел друзей, — но холод и злорадство

В них встретил обнищавший друг.

Сказал: прости! он людям бессердечным

И в глушь пустынь бежал от них, как зверь.

Людская жизнь бесцельным злом и вечным

Ему казалася теперь.

Смеялся он над счастьем и над славой

И проклинал всю землю, как тюрьму.

Его душа питалася отравой,

Он жаждал мести — но кому?..

Однажды ночь спускалась над пустыней.

Беглец лежал под пальмами, в тени,

И праздный взор по тверди темно-синей

Считал несчетные огни.

И думал он: «Далеки ль звезды эти? —

Когда б на ствол той пальмы взгромоздить

Другой, на тот — еще один, то третий

До неба должен доходить».

«А там что? Там, на голубой поляне

Горит, как жар, из золота дворец.

Кругом него вращается в тумане

Светил негаснущий венец».

«А во дворце благоуханьем веет;

Курений дым змеится вдоль столбов,

И серебро фонтанных брызг белеет

На пестром золоте ковров».

«Но где же он, Владыка? Пресыщенный

Красой дворца и блеском звезд ночных,

Уже давно душой ожесточенной

Восторгов жаждал он иных…»

«И правит он землею для забавы,

И на людей с высот своих глядит,

Их жизни путь, тернистый и кровавый,

В нем дух жестокий веселит».

«Когда ж он видит бледный призрак счастья,

Скорей в него он хлещет с облаков

Бичом огня, болезней и ненастья,

Желаний злых и мрачных снов».

«Когда же кто-нибудь в бою суровом

Раздавленный, клянет его с тоски,

Смеется он над слабым нашим словом,

Он, неприступный для руки».

«А если вдруг… Ужели неприступный?!..

А если мы сильней, чем он хотел?!..

И человек, как мститель неподкупный,

Взобраться б на небо сумел?..»

…………………

Немую ночь встревожил крик безумный.

Беглец вскочил и, вверившись звездам,

От сна пустынь прошел в свой город шумный

Свершать угрозу небесам…

Вблизи эвфратских вод, среди святой поляны,

Собрались к празднику сыны долин и гор,

И смуглые тела, и красные тюрбаны,

И белые плащи слились в цветной узор.

Кумирен яркий ряд средь сонных рощ мелькает;

Над пестрою толпой поднялся пестрый гул.

Здесь обнаженный раб товары выкликает;

На тюке сел купец; в сторонке дремлет мул.

Там пляшет женщина в одежде разноцветной:

Воздушные стопы по камышу скользят;

Движения, как страсть, сначала чуть заметны,

Но, разгораясь все, вдруг бешенством горят.

Стремится мать в шалаш, грудному вняв ребенку,

А муж торгует жен, и сыновья — невест.

Наездники летят друг с другом в перегонку,