День Победы. Гексалогия (СИ) - Андрей Завадский

Взвыли прижатые к фюзеляжу турбины, набирая обороты, и командир пары, не сводя взгляд с индикаторов приборной панели, произнес:

— Я Громобой-один, к взлету готов!

— Громобои, взлет разрешаю, — отозвался диспетчер авиабазы Национальной гвардии штата Юта Кэмп-Уильямс. — Курс один-один-ноль, держать высоту десять тысяч футов!

Пилот толкнул рычаг управления двигателями, и двадцатитонный штурмовик, двинувшись с места, начал разгоняться, в конце полосы оторвавшись от бетонного покрытия. Следом взлетел и его ведомый. Выстроившись уступом, штурмовики, провожаемые взглядами сотен остававшихся на земле людей, плавно развернулись, направляясь к цели. Их пилотам предстояло сбросить американские бомбы на американскую землю, и многих не оставляло ощущение абсурдности происходящего, но те, кто сидел за штурвалами «тандерболтов», не испытывали и тени сомнений.

Пара штурмовиков преодолело половину расстояния, отделявшего их от цели, когда агенты ФБР и полицейские, получив неожиданный приказ, уже торопливо грузились в машины, оставляя свои позиции. Подскочив к командиру SWAT, журналистка, за которой вприпрыжку бежал оператор, тащивший на плече массивную камеру, спросила:

— Что происходит?

— Убирайтесь отсюда, живо! — на бегу бросил полицейский, направлявшийся к своему микроавтобусу.

Взревели мощные двигатели, и колонна автомобилей, сверкая проблесковыми маяками, выехала на шоссе. Последними убрались стоявшие в оцеплении патрульные. И только вертолет телевизионщиков кружил под облаками, продолжая удерживать автозаправку в фокусе своих камер. Михаил Романов, проводив его взглядом, обернулся к своим товарищам:

— Что-то будет. Эта суета неспроста!

Из поднебесья донесся привычный гул турбин, и партизан, без всякой опаски выглянув наружу, увидел быстро перемещающиеся по серой чаше небосвода черные точки. Один за другим, штурмовики «Тандерболт» спикировали, нацеливаясь узкими носами, из-под которых торчали многоствольные тридцатимиллиметровые пушки, на здание мотеля. Пилот ведущего А-10А коснулся большим пальцем кнопки сброса бомб, удерживая отчетливо видимую цель в прицельной рамке на индикаторе лобового стекла. Все было просто, даже проще, чем на учениях, и он был намерен выполнить свою работу качественно.

— Сброс!

Палец утопил кнопку, и из-под крыльев штурмовика посыпалась к земле гроздь зажигательных бомб, начиненных каждая тремястами восьмьюдесятью литрами напалма, достаточно, чтобы испепелить все живое и неживое на пространстве в несколько десятков акров. Летчик потянул на себя рычаг штурвала, набирая высоту. Он не мог видеть, как трое русских солдат, находившихся в разгромленном номере дешевого мотеля и продолжавших служить своей стране даже после того, как она отказалась от них, крепко по очереди обнялись, прощаясь друг с другом, как не мог видеть мигнувшие на таймере лежавшего у их ног ядерного заряда цифры «00:00». А в следующий миг мир утонул в яркой вспышке.

Ослепительный свет, стократ ярче солнечного, ударил по глазам, доставая до самого мозга, заставив пилота поднести ладони к лицу, а затем ударная волна обрушилась на лишенный управления штурмовик, легко переворачивая его, будто оторвавшийся от ветки лист, и самолет врезался в поднявшуюся к небу стену огня.

Пилот ведомого А-10, у которого вдруг отказало все бортовое оборудование, выжженное электромагнитным импульсом, прожил дольше на целую секунду, успев увидеть, как машина его командира испаряется, рассыпаясь на молекулы в ядерном пламени. А затем титановая броня его крылатой машины, служившая непроницаемой преградой для зенитных снарядов и осколков боевых частей ракет «земля-воздух», от чудовищного жара потекла, словно мягкий податливый воск, вздуваясь пузырями, и сгоравший заживо человек закричал от боли и отчаяния, но уже никто не мог слышать его полный ужаса вопль. Через несколько секунд штурмовик на полной скорости врезался в землю, превращаясь в комок расплавленного металла, среди которого невозможно было отыскать то, что еще недавно было его пилотом.

Когда земля под колесами служебного «шевроле» вздрогнула, офицер полицейского департамента Солт-Лейк-Сити Майк Харрис от неожиданности вскрикнул, а водитель, уставившийся куда-то назад, едва не вывернув шею, присвистнул:

— Что за чертовщина?!

Колонна под визг тормозов замерла, когда на шоссе обрушилась ударная волна, на расстоянии более мили воспринимаемая, как порыв ураганного ветра. В воздух поднялись клубы пыли. Выскочив из машин, инстинктивно прикрывавшие лица ладонями люди смотрели во все глаза на медленно опадающий столб пламени, поглотившего в один миг и мотель с террористами, и заправку, и придорожное кафе. Сила взрыва была не столь велика, чтобы образовался ядерный «гриб», и люди, еще ничего не понимая, наблюдали за происходящим, в то время как их тела жадно пронзал невидимый и совершенно неощутимый поток быстрых нейтронов, превращая всех в ходячих мертвецов.

Еще не замечая произошедших в их организмах необратимых изменений, практически не совместимых с жизнью, офицеры возбужденно жестикулировали, нарочито громко разговаривая и продолжая коситься туда, где еще пару секунд бесновалось ядерное пламя. А затем над шоссе, теряя высоту, пролетел вертолет телевизионщиков. Его лопасти бесшумно вращались, приводимые в движение потоком набегающего воздуха, благодаря чему падение превратилось в некое подобие полета. Винтокрылая машина, на бортах которой краска потекла и оплавилась от чудовищного жара, рухнула на поле в сотне шагов от шоссе, и полицейские бросились к месту падения.

— Они живы! — Майк Харрис увидел движение под прозрачным пузырем кабины, покрытым густой сеткой трещин. — Вытаскивайте их наружу, аккуратнее!

Пилота, лицо которого превратилось в сплошной ожог, аккуратно уложили на землю, с трудом отцепив руки от штурвала. Репортер, сидевший рядом с летчиком, был мертв — трудно выжить с раздробленным от удара об обшивку черепом. Но оператор выглядел целым и невредимым, если не считать сильнейшего шока. Поддерживаемый под руки бойцами спецназа, он лишь бормотал, ничего не замечая вокруг:

— Ядерный взрыв! Они взорвали ядерную бомбу!

Капитан Харрис лишь потрясенно переглянулся с подоспевшим агентом Уайтом. Служители закона, ставшие пешками в чужой игре, еще не осознали того, что произошло, как не поняли они, что их жизнь с момента взрыва исчисляется днями, если не часами. Но в высоких кабинетах Вашингтона царило лихорадочное напряжение. Уильям Голдсмит, связавшись из своей штаб-квартиры с Белым Домом, докладывал президенту Мердоку: