Ты свободен, милый! - Джейн Фэллон

– Но в том-то все и дело. – Сюзанна чуть не плакала. – Если ты будешь так отвратно выглядеть, он вообще на тебя не посмотрит.

– Сюзанна! – оборвала сестру Клодия. – Иногда ты рассуждаешь как полная идиотка!

– Клодия… – одернула, было, ее Софи, но Сюзанна стояла на своем:

– И тогда он вернется к ней, потому что она-то выглядит получше, чем ты. И тогда… – Она метнула взгляд на младшую сестру, точно зная, какую кнопку нажать. – И тогда он останется с ней навсегда, и нам до конца дней своих придется туда ездить и вести себя с ней вежливо, а с папой видеться только по воскресеньям.

Клодия всполошилась:

– Мама, переоденься.

– Пожалуйста, мама. Пожалуйста. – Сюзанна порывисто бросилась на кровать.

Клодия принялась ревностно рыться в гардеробе Софи, выбрасывая одежду в направлении матери.

– Вот, надень это. Или это.

Софи собрала одежду с пола и рассмеялась. Клодия выбрала для нее длинное черное платье, которое она надевала всего один раз – на официальный прием на работе по случаю Рождества; мужчины обязаны были прийти в смокингах. Тогда она была размера на два меньше. Кроме того, дочь предложила ей красное платье с глубоким декольте, которое подошло бы проститутке из квартала «красных фонарей» в Амстердаме.

– Я не собираюсь одеваться так, словно пытаюсь подцепить его в ночном клубе. Наверное, необходим компромисс…

Она вытащила цветастую юбку до колена, которая ей точно шла, и красную обтягивающую футболку. Слишком легко для февраля, но, поскольку она остается дома с обогревателем, все будет в порядке.

– Довольны? – Она посмотрела на дочерей.

Те закивали.

– Не мешает тебе накраситься, – заявила Сюзанна.

– С твоей помощью. – Софи понимала, что ее предложение придется Сюзанне по вкусу. – Только не слишком усердствуй.

К без десяти три она успела смыть толстый слой румян, щедро нанесенный на ее лицо Сюзанной, и слегка подкраситься, отчего, как ей казалось, она будет выглядеть здоровее и моложе. Сюзанна, конечно, заметит, но потом она как-нибудь с ней объяснится. Софи пыталась решить, что ей делать, когда приедет Мэтью. Она нервничала так, словно он собирался пригласить ее на свидание, и все никак не могла найти равновесие между дружелюбием и безразличием. Если она уйдет на кухню, то покажется ему слишком домашней – пожалуй, готовить при нем не стоит. Сидеть перед телевизором тоже неестественно – она презирала людей, которые по вечерам тупо пялились в «ящик». Читать? Будет похоже на то, как если бы она, услышав звонок в дверь, нарочно схватила первую попавшуюся книжку. Слушать музыку тоже не хотелось. Софи решила, что займется рисованием – она любила рисовать, хотя давно уже этим не занималась. Он всегда восхищался ее работами, когда они попадались ему на глаза. Софи кинулась искать давно отложенные холст и кисти. В чулане под лестницей она нашла почти законченную картину – совсем неплохо – и поспешно наложила несколько свежих мазков. Пусть думает, что жена уже некоторое время работает над ней. Она застелила газетами большой сосновый стол на кухне и создала на нем художественный беспорядок, накидав заляпанных красками тряпок и слегка испачкав акварелью деревянный пол – акварель потом легко смоется водой. Чтобы образ выглядел завершенным, она осторожно посадила на щеку крошечное пятнышко краски, отчего, по ее мнению, стала похожа на актрису Фелисити Кендал. Закончив приготовления, она села и стала ждать.

Точно в три часа в дверь позвонили. Клодия и. Сюзанна бросились открывать. Софи взяла кисть и мазнула в уголке холста, изобразив на лице сосредоточенность. Клодия вошла на кухню первой, держа Мэтью за руку:

– Папа приехал!

При виде царящего на кухне хаоса и матери девочка остолбенела.

– Что ты делаешь? – недоуменно спросила она.

– Рисую, – сказала Софи, словно это была самая естественная вещь на свете. – Здравствуй, Мэтью.

– Зачем? – спросила Клодия.

– Затем, что я люблю рисовать. – Софи покраснела. – Я часто рисую.

– Нет, не часто… Ой!

Сюзанна пнула сестру, думая, что делает это незаметно, и Клодия почесала ногу.

– Ты зачем меня пнула, дура чертова?

– Мама, – сказала Сюзанна. – Она ругается!

– А ты меня лягнула.

– Нет, не лягала. Клодия рассвирепела:

– Нет, лягнула. Когда я сказала, что мама не рисует, ты меня лягнула. Ну вот, мама, она опять!

Софи покраснела еще гуще. Подняв глаза, она увидела, что Мэтью улыбается – нет, скорее, ухмыляется.

Наверняка понял, что Клодия права и Софи просто прикидывается, будто всецело погружена в свою живопись, чтобы произвести на него впечатление.

– Ну… я недавно просто снова занялась этим, – сказала Софи неуверенно, начиная убирать и случайно мазнув охрой по тщательно вымытым и уложенным волосам.

– На самом деле ваша мама всегда хорошо рисовала, – сказал Мэтью. – Просто она, наверное, рисует, когда вы в школе, так что вы ничего не замечали.

Софи слабо улыбнулась ему, благодарная за то, что он вступился за нее. Правда, плохо, что без него она бы не отделалась от дочерей. Странно как-то… Почему она сидит, одетая по-летнему, и как будто вечером собирается выйти в свет? Ей показалось, будто ей снова четырнадцать, и Марк Ричардсон, самый классный, самый красивый мальчик в шестом классе, в которого она была влюблена навеки, пришел к ней в гости. Он впервые заметил ее на вечеринке, которую устраивали его родители. Мама и папа не хотели пускать туда Софи без брата; она не пошла бы, если бы брат, который был всего годом старше, не заявил, что он уже достаточно взрослый и хочет побыть дома один. Выяснилось, что они оба – фанаты Патти Смит. Софи тогда пристрастилась к журналу «Нью мьюзик экспресс», чтобы казаться взрослой и умудренной опытом. Судя по журнальным статьям, такое было вполне возможно. А еще Софи обмолвилась, что несколько недель назад ей подарили на день рождения давно желанный альбом «Лошади». Марк сообщил, что и сам копит деньги на пластинку, поэтому по субботам подрабатывает в магазине канцтоваров. Уходя в «Красный лев», он спросил Софи, где она живет. «Может быть, я заскочу к тебе завтра, часиков в семь», – сказал он, одаривая ее улыбкой, за которую не жаль было и умереть.

Она прибралась в своей комнате и поменяла плакат со Снупи на фотографии «Дип перпл» и «Генезис», вырезанные из журналов. Она зажгла ароматические свечи и спрятала в шкаф игрушечного кролика, с которым спала. В четыре часа она начала одеваться; сменила пять вариантов костюма и, наконец, остановилась на истертых джинсах, на которых были вышиты цветы, свитерке с вырезом «лодочкой» и голубых сабо на танкетке. Она надела серьги из бисера и бисерные же браслеты в тон. К шести она была полностью одета и сидела в своей комнате, поставив проигрыватель на полную мощность. В семь он не пришел. В пять минут восьмого мама, войдя к ней, закатила глаза и сказала: «Сколько можно?» В одиннадцать минут восьмого зазвонил звонок, и ее сердце упало. Она спустилась вниз и увидела, что Марк сидит на кухне и общается с ее родителями, а мама и папа всячески старались разбить жизнь своей единственной дочери, ведя с ним светскую беседу. Увидев ее, он просиял.