Записки прижизненно реабилитированного - Ян Янович Цилинский

поток обнаженных и страшных в открывшейся правде слов. Иголкин знал истину, но о ней не ведали или не хотели знать ни задыхающиеся в патриотическом экстазе воспитатели молодежи, ни полусонная студенческая аудитория. У этих людей было другое мироощущение. Василий оставался среди них один со своей никому не нужной правдой.

Привыкшие ко всему студенты находились в состоянии обычной скуки и не реагировали на происходящее. Актив делал вид, что пишет конспект, а студенческая масса разговаривала, спала, читала, играла в балду, морской бой и предавалась другим подобным занятиям. По-иному вели себя местные жители, выглядывающие из окон своих домов. Когда преподавательский хор особенно удачно исполнял знакомые словосочетания, обывателей охватывало ликование. Порой оно переходило в бурные и продолжительные аплодисменты. Наибольший восторг у советских людей вызывали выражения:

— В трудах Сталина разоблачена глубоко реакционная и агрессивная сущность…

— Сталин развил и конкретизировал марксистско-ленинские положения о переходе от социализма к коммунизму.

Особенно понравился отрывок, исполненный квартетом из двух высоких мужских и двух низких женских голосов:

— В своем произведении «Марксизм и национальный вопрос» Сталин гениально показал, что общность экономической жизни людей является одним из основных признаков нации.

Какая-то женщина в тюбетейке, по виду приезжая, в светлом порыве чуть не выпала из окна. Рядом стоящие удержали ее за полы пестрого халатика.

В ответ на слова о вожде люди выставляли в окнах его портреты, находившиеся в комнатах. Сталин был на них и молодой, и в зрелом возрасте, и пожилой, в полувоенном кителе, в кавалерийской шинели и в форме генералиссимуса, с трубкой, без нее и с пионерами, один, с народом и вместе с Лениным. Они сидели на скамейке в Горках и дышали свежим воздухом. Свободного места между основоположником и продолжателем и по краям скамейки было предостаточно. Раньше там сиживали не то Троцкий, не то Бухарин, не то кто-то еще из ленинской гвардии. Но изображения соратников на фотографии, с которой изготовили портрет, замазали, а изъяны заретушировали. Перестала гвардия дышать свежим воздухом вместе с основоположником.

В окне против Василия появился новый портрет. На нем были Сталин и девочка в матроске. Усатый вождь поглядывал на девочку словно Серый Волк на Красную Шапочку. Этого зрелища Василий не вынес. Он решил отойти подальше и начал пробираться вдоль стены здания. Через несколько шагов в грязном окне полуподвального помещения студент увидел еще один портрет. Это была репродукция с картины «Утро нашей Родины». Вождь стоял на переднем плане. Был он мудрый, человечный, великий и родной. За ним простирались колхозные поля с комбайнами и виднелся индустриальный пейзаж с цехами заводов, домнами и копрами шахт. Одна из них показалась знакомой. Это действительно так и было. Василий узнал шахту № 33 Медного Рудника. На копре появился маленький карлик и ловко соскочил на тротуар. Еще не прикоснувшись к асфальту, он увеличился в размерах и превратился в начальника КВЧ старшего лейтенанта Черногрудова. Найдя глазами Василия, начальник сказал отечески:

— Не хочешь, сука позорная, жить с портретами, не понравилось! Будешь опять жить без портретов!

Старший лейтенант был совершенно трезв. Серьезность его намерений подтверждали выросшие рядом надзиратель по прозвищу Тарантул и милиционер капитан Мягких. Надзиратель поигрывал наручниками, а милиционер перекладывал из руки в руку полевую офицерскую сумку с документами.

Иголкин бросился бежать, но скрыться в каменном мешке двора было некуда. На счастье, он увидел парадное и проскользнул в него. На стене висела резная рама от зеркала, а само зеркало отсутствовало. Грязноватая мраморная лестница с перилами, которые были тоже из мрамора, вела на площадку. Там, на возвышении, в полукруглой стенной нише стоял рыцарь в шлеме, в латах и при мече. Василий спрятался за фигуру рыцаря. К ней туг же устремились Тарантул и милиционер, вошедшие вслед за студентом в парадное. Встретив сталь, они отпрянули и скатились по лестнице. Василий выглянул из-за укрытия. Его недругов, как и зеркала, в парадном не было. Выждав минут пять, он спустился по лестнице, посмотрел сквозь дверное стекло наружу и, оглядевшись, спокойно вышел на улицу. Катился трамвай, шли пешеходы. Никакой аудитории не осталось и в помине.

«Что за чертовщина мне померещилась? — удивился Василий. — Впрочем, это недалеко от истины. Я не вынесу ни одного дня занятий ни в институте экономических проблем, ни в любом другом экономическом вузе, куда меня определяет Еропкин. Но главное не в этом. Главное в том, что приходится делать выбор — или жить на воле с портретами, или без них, но в лагере. Как мне быть?»

Василий вспомнил свои мечты о медицине и напутствие лагерного врача-заключенного Ярослава Михайловича Селиваненко. Он относился к Василию с большим теплом, поддерживал чем мог и приучал к медицине. Полтора месяца Иголкин работал санитаром в санчасти. Провожая Василия с Медного Рудника, доктор сказал с доброй улыбкой:

— Вася-Василек, я верю, что ты станешь врачом! Другой дороги у тебя нет.

Да, Василий хотел быть врачом. Его влекла и профессия, и надежда, что в медицине можно прожить без портретов. Но эта мечта казалась такой же неосуществимой, как и в лагере. Непреодолимым препятствием служили вступительные экзамены в медицинский институт. Он не чувствовал в себе сил к ним готовиться. В лагере Иголкин каждый день боролся за жизнь и находился в постоянном напряжении. Каждый час приносил усталость. На воле напряжение спало, но усталость, которая копилась два года, осталась. Истраченные душевные силы еще не восстановились. Василий не ощущал этого груза, когда оставался в мире своей любви с Татьяной или в домашнем кругу, но стоило переступить их границы, как усталость ложилась тяжелым бременем. Порой ему приходилось заставлять себя делать самые простые житейские вещи — общаться с людьми, ходить прописывать паспорт, читать газеты, подняться, чтобы отправиться в магазин, получить справку в домоуправлении. Тяготы минувшего дня измотали Иголкина. Желание стать врачом, вспыхнувшее на минуту, погасло. Забылась и открывшаяся истина, что жизнь на воле — это жизнь с портретами.

2. Без бумажки ты — букашка, а с бумажкой — человек

Татьяна проявила к министерской справке лишь минутный интерес. Даже не дочитав ее до конца, балерина сказала:

— Вот и хорошо, теперь мама перестанет беспокоиться!

На следующий день о справке не вспоминал и Василий. Он и Татьяна оставались в царстве своей любви и не замечали окружающей жизни. А действительность между тем вторгалась в их мир.

Возлюбленная пара решила оформить брак и, как положено, обратилась в загс. Служащая, ведающая столом регистрации браков, отнеслась к ним с сочувствием и вниманием, но отказалась принять заявление. Препятствием