Блеск и будни - Фред Стюарт

— Брандон… — Сенатор улыбнулся, пожимая его руку. — Не правда ли, что нам повезло с такой прекрасной погодой?

— Это действительно так, Пинеас. Предпочитаете ли вы войти в помещение или останемся здесь?

— Здесь великолепно.

Мужчины сели рядом друг с другом.

— Элли Мэй говорила мне, что Клейтон пишет Шарлотте довольно любезные письма. — Сенатор улыбнулся, доставая из кармана кожаный портсигар. — Похоже, что ваш мальчик действительно влюбился в мою дочь. Буду говорить с вами совершенно откровенно, Брандон. Мне доставит огромное удовольствие, если наши семьи породнятся. Мы столько лет живем по соседству…

Брандон наклонился, чтобы дать Пинеасу раскурить сигару от толстой спички.

— Меня это тоже радует, — отозвался он, — но… Я слышал, как вы поступили вчера с одним из ваших рабов. Вы знаете, как я решительно порицаю чрезмерную жестокость в обращении с прислугой. Это не по-христиански, Пинеас.

Пинеас откинулся на спинку кресла-качалки, затягиваясь дымом сигары, глазами остро поглядывая на Брандона.

— Я рискну в своих отношениях с Господом, — наконец произнес он. — Тот парень плюнул мне в лицо. У меня не было альтернативы…

— Но убийство…

— Брандон, вы ведете свои дела по-своему, а я буду управлять своей плантацией, как считаю нужным. Я приехал сюда не за тем, чтобы мне читали лекцию по поводу этих проклятых и наглых черномазых.

— Пинеас, мы оба поддерживаем рабство. В этом основа нашей экономики. Рабов привезли сюда потому, что белые не могли работать на такой жаре. Без рабов мы бы не могли собирать хлопок, выращивать рис или табак. В этом плане между нами нет существенных различий. Но, видит Бог, сэр, мы несем перед этими людьми определенную ответственность.

Пинеас подался вперед.

— А теперь послушайте меня, Брандон Карр. Вы сидите тут и пишете свои книжки по истории, почиваете в воображаемом мире. А я орудую дубинкой в драке. Я нахожусь в Вашингтоне и пытаюсь сохранить господство южан в правительстве. И могу сказать вам, что как только мы утратим такое господство, Юг сразу же окажется в серьезной опасности. Поэтому не читайте мне лекций на тему о том, как надо по-человечески обращаться с рабами! Я пытаюсь спасти такую организацию общества, это нелегкая задача. Мои усилия позволяют вам посиживать тут в безопасности и комфорте. И как старый друг и сосед я с неприязнью воспринимаю вашу критику, сэр. С большим неудовольствием.

Брандон вздохнул.

— Извиняться я не буду, Пинеас. Но по этому вопросу не скажу больше ничего. Так, в своей записке вы упомянули, что хотите поговорить со мной о поездке в Англию. С какой целью?

— В связи с судом над женой Кавана. Наши сторонники собрали необходимые суммы, чтобы компенсировать ваши расходы.

— Но что вы хотите, чтобы я сделал?

Когда Пинеас рассказал ему о своем плане, Брандон зло оскалился.

— Простите, Пинеас, но моя совесть христианина не позволяет мне выполнить то, что вы предлагаете. Вы готовите ей виселицу.

Пинеас решил, что с Брандоном не сговоришься. Это непрактичный человек, мечтатель, который не понимает, что поставлено на карту.

— Елизавета Десмонд Кавана, вы обвиняетесь в убийстве. Признаете ли вы себя виновной или нет?

Судья в парике, мистер Джастис Молино, прекрасно выглядел в своем ярко-красном одеянии с горностаем. Он сидел на скамье в Центральном уголовном суде на улице Ньюгейт в Лондоне. Освещенный газовыми фонарями зал суда был забит до отказа, так как судебные разбирательства по делам об убийствах рассматривались в Лондоне как театральные представления, а суд над очаровательной уроженкой Йоркшира, американской вдовой, привлек к себе большое внимание. Шел сентябрь 1857 года, почти пять месяцев спустя после того как Лиза с младенцем была выслана из Нью-Йорка. Теперь она находилась на скамье подсудимых, одетая в скромное темно-голубое платье и шляпку. Она посмотрела на судью и твердо произнесла:

— Я не признаю себя виновной, милорд.

Она выглядела озабоченной. Ни один человек не мог не испытывать беспокойства, находясь на скамье подсудимых по обвинению в попытке убийства. К тому же, ее адвокат сэр Эдмунд Картер подтвердил ей, что по английским законам она не имела права показывать в свою пользу.

У нее чуть не началась истерика, когда прокурор вызвал для дачи показаний первого свидетеля — парижского модельера Люсьена Делорма. Сэр Эдмунд предупредил ее, что возможный упор в этом судебном разбирательстве Короны будет сделан на факт ее бегства из Англии как подтверждение ее вины.

А это, в добавление к показаниям Стрингера Макдафа, может привести ее к виселице.

Глава тринадцатая

— Каунпур наш! — крикнул Нана Саиб, обращаясь к огромной толпе. Огни фейерверка осветили жаркое небо. Одетый в самые шикарные шелка цвета слоновой кости с пятью нитками огромных жемчужин вокруг толстой шеи и с бриллиантом Пешва на тюрбане он сидел на спине слона на позолоченном кресле под навесом. — Божьей милостью, все христиане, находившиеся здесь, в Дели и Мееруте, уничтожены и отправлены в преисподнюю набожными и мудрыми войсками благоверных, которые твердо держатся за свою веру. Желтоволосые иноземцы изгоняются с территории Матери-Индии, и теперь обязанностью всех граждан является повиновение моему новому правительству. Сегодня я махараджа Битура. Но скоро меня объявят императором всей Индии!

— Нана Саиб! Нана Саиб! — скандировала пришедшая в экстаз толпа из нескольких тысяч индийцев.

— Наше дело — идти к победе! А теперь, друзья мои, приглашаю всех вас в мой дворец в Битуре на большой пир в честь победы! Угощаю вас досыта и едой, и питьем! Будьте гостями Нана Саиба!

— Нана Саиб! Нана Саиб! — завизжала разношерстная толпа, обретя нового героя.

Шесть девушек-науч, ведомые Лакшми, исполняли чувственные танцы живота в тронном зале дворца Нана Саиба в Битуре. Дело происходило на следующий вечер после шумного пира для народа, когда дворец заполнили ликующие подданные. А сегодня у Нана Саиба был праздник в узком кругу ближайших друзей. Толстый махараджа восседал на позолоченном троне, курил кальян и смотрел на девушек-науч. Лакшми, к рукам и плечам которой была прикреплена газовая прозрачная вуаль, медленно закрыла ею свое лицо, пройдя в танце совсем близко от него. На лице Нана Саиба появилась похотливая улыбка. На подушках с одной стороны от него сидели пять музыкантов, игравших на индийских струнных инструментах — ситарах, а за ними стояли четыре охранника, вооруженные ружьями «Энфильд». Гости — только мужчины — тоже сидели на подушках вокруг всего зала, пили вино и аррак из серебряных кубков, закусывали фруктами и сладостями, которые разносили на подносах слуги Нана Саиба. Томный вид гостей, духота в помещении, запах гашиша создавали у Нана Саиба впечатление, что он плывет в мечтах. Его взгляд скользил с пупка на круглом животе Лакшми к ее трепещущим грудям и к потолку, где медленно покачивались опахала и возвышался круглый плафон из цветного стекла, привезенные его отцом из Парижа. Через большое отверстие в центре плафона свешивалась тяжелая цепь, на которой висела огромная люстра зеленого стекла с более чем пятьюдесятью светильниками из красного стекла, которые покойный Пешва заказал в Бакара, во Франции. Отец Нана Саиба страстно тянулся ко всему французскому так же, как сын до недавнего времени тянулся к английскому мылу и мармеладу.