Невозвратный билет - Маша Трауб

не прошла незамеченной. И буквально на следующий день из города приехало телевидение. Главный республиканский канал. Плюс корреспондент городской газеты. Девушек и девочек, ошалевших от вдруг нахлынувшей славы, которая не пойми чем им грозила, срочно собрали у дяди Эдика. Телевизор хотел показать процесс стрижки и героинь. На Эдике лица не было. Почему? Потому что все его бараны, овцы до самого последнего барашка были пострижены. Так что моделей для стрижки, то есть баранов, пришлось собирать по всем окрестным селам. Дядя Эдик мог отвечать за своих подопечных – они были спокойными, привычными к стрижке. Каждого барана в лицо знал. Знал, с какой стороны лучше подойти. А чужих не знал. Боялся, что кто-то боднет случайно. Но съемка прошла идеально. Чужие бараны описались и обкакались от страха, но в кадре это не было заметно. Девочки улыбались так, как им велели, что в жизни выглядело, будто у них перекосило лица, а на экране – что у них сдержанная улыбка, как и подобает достойной будущей жене и матери. Дядя Эдик казался не испуганным, а немногословным, серьезным наставником. Даже бараны в кадре выглядели красавцами.

Когда в вечерних новостях показывали репортаж, в домах, где были телевизоры, собрались все соседи. Многие смотрели из коридора.

Родители девушек плакали – к ним после вышедшей статьи выстроились сваты. Все хотели взять замуж девушку, которая умеет стричь овец. А после репортажа по телевидению женихов можно было в штабеля складывать.

– Как же хорошо получилось! – говорила бабушка. Она радовалась, когда ее репортажи и статьи имели долгосрочный эффект.

– Напиши про нас с мамой. Пусть она меня оставит с тобой, – просила я бабушку почти каждый день. – Пусть никто не забирает детей куда ни попадя.

В тот вечер я, глотая слезы, собирала чемодан, а бабушка продолжала ругаться с мамой. Ничего необычного. Маме за очередной адвокатский подвиг благодарная клиентка предложила провести месяц в Геленджике. Бесплатно. Квартира в полном распоряжении. До моря от дома – два шага. Красота, одним словом.

– Бесполезно с тобой спорить, – отмахнулась бабушка, – ищешь себе очередных приключений на задницу.

– Да, очень ищу. Устала как собака, – подтвердила моя мама.

В три утра она меня разбудила. Мы доехали до ближайшего города, откуда должны были уже на поезде отправиться в Геленджик. Естественно, опаздывали.

– Паспорт, – строго сказала проводница.

– Девушка, дорогая, давайте в поезде! – попросила мама, доставая билет.

– Я не девушка и не дорогая, – ответила проводница. – Паспорт предъявите.

Мама рылась в сумке, но паспорт не обнаруживался.

– Ну билет же есть! Не знаю, куда паспорт засунула! Может, так договоримся? – Мама приложила к билету купюру.

– Не договоримся, – отрезала проводница.

– В смысле, мало? – уточнила мама.

– В смысле, не договоримся. У нас проверки одна за другой.

– Мы с дочкой на море. Ну пожалуйста, найду я вам паспорт. Ребенок всю ночь на ногах. Какая сейчас проверка? – Мама решила давить на жалость.

– Отойдите, женщина. Не мешайте работать. – Проводница была непреклонна.

Мама открыла чемодан и вывалила на перрон содержимое – платья, нижнее белье. Паспорт нашелся в самом низу, в лифчике.

– Нашла! Вот! – Мама вручила проводнице паспорт.

– Мария Алексеевна? – уточнила проводница, разглядывая паспорт.

– Что? Кто? Да, – ответила, не моргнув глазом, мама.

– И вам уже шестьдесят пять лет, – продолжала проводница.

– Что? Да.

– А ведь не дашь.

– Понимаете, я живу в Москве. А там есть институт красоты. Людмила Гурченко там подтяжку делала. И Любовь Орлова. Вот и я сделала. – Мама врала неубедительно.

– Ну да. Тогда я Муслим Магомаев, – ответила проводница.

– Почему Муслим Магомаев? – не поняла мама.

– Потому что, женщина, это не ваш паспорт.

– А чей?

– Вам виднее. – Проводница вернула паспорт. – Поезд отправляется. Провожающие, выходим из вагона! – закричала она.

– И что нам делать? – спросила у нее мама. Она не привыкла получать отказы и славилась своим умением договориться хоть с чертом, хоть с дьяволом. А тут с какой-то проводницей не справилась. – Девушка, ну давайте так. – Мама положила к билету десять рублей, что считалось совсем грабежом в данной ситуации.

– Не давайте. Вот ваша мама жива, дай бог ей здоровья и долгих лет. А моя умерла. Я вот этими трешками, пятерками на ее лечение собирала. Каждый рейс тряслась. А еще напарнице, начальнику поезда отсыпь, чтобы глаза закрыли. Не помогли маме мои деньги. Всем наплевать. Лишь бы урвать. Не хочу больше. Надоело. А вы на автобусе можете добраться. Автовокзал рядом. Там паспорта не проверяют. – Проводница опустила ступень и подняла флажок.

Мама заплакала.

Потом мы бежали на автовокзал, и мама пыталась взять билет на ближайший автобус.

– Обратный берите сейчас. Потом не будет, – посоветовала кассирша.

– Достану, – отмахнулась мама.

– Было бы что доставать, – заметила кассирша, но мама ее уже не слушала.

Мы искали автобус, бегая по автовокзалу. Водитель даже билеты не проверил. Плюхнулись на сиденье. Мама выдохнула.

– Ничего. Доберемся, – сказала она то ли мне, то ли самой себе.

– Я есть хочу, – тихо сказала я. Мне было так плохо, что подташнивало. Из-за маминого приезда я не успела поужинать. А обед пропустила, потому что играла с подружками. Получалось, что в последний раз я ела почти сутки назад.

– Успеете.