Солнечная Сторона - Сергей Эс

Ну, ей богу, не могу я представить безбожниками Николу и большевиков, которых он защищает! При всей атеистичности последних. Они же, сами того не ведая, борясь с одной религией, создавали другую. Вряд ли бы смогли большевики повести за собой глубоко религиозный народ, не обратив его в новую веру. Ведь, что до них видели верующие люди впереди? — Страшный Суд, Рай и Ад. Что предложили им взамен? — Рай! И только Рай! Без Страшного Суда и Ада. Рай не загробный, а земной, рукотворный. Рай по новому учению должен был сотвориться людьми, а не Богом. «Поверьте нам! — говорили они. — Не ждет человечество Страшный Суд, не будет сортировки людей на грешников и праведных, не будут люди гореть в Аду, а будет только Рай, и будут только праведники, и будет все это называться обществом высшей справедливости». В такую перспективу человеку двадцатого века поверить легче, чем в Страшный Суд. Поэтому неудивительно, что многие верующие люди осознанно вступали в партию большевиков. Они легко принимали такую веру. И как когда-то людей призывали перейти от язычества к монотеизму, так и в двадцатом веке им снова было предложено сменить религию. По сути дела двадцатый век — это век крупнейшего столкновения верований — старого и нарождающегося нового. Происходила очень драматичная и болезненная ломка самой основы человеческого мировоззрения. Ломка проходила через души людей. И вот теперь мы с вами являемся свидетелями эпохального, грандиознейшего исторического действа. На глазах наших современников одна вера сменяет другую. Далекие потомки будут изучать этот переход по документальным свидетельствам, мы же видим это вживую, видим, как это происходит не в книгах и учениях, а в самой сердцевине процесса — в миропонимании людей, в их душах. Ну посудите сами! Мы даже не замечаем, как не только «безбожники-большевики», но даже глубоковерующие люди отказываются практически по всей планете от идеи ада — этого краеугольного построения основных современных религий. И это отнюдь не случайно. Ведь сама идея ада не была плодом фантазий, люди порою творили этот ад в своей реальной жизни. Тысячу лет назад (да что там тысячу! — всего пару столетий назад!) мерой наказания отступников, преступников и даже военнопленных были нечеловеческие пытки. Вспомните древние писания, вспомните, как их авторами восхвалялись жестокие изощренные казни врагов. Вспомните четвертования, распятия, истязания, вспомните публичные костры инквизиции и вязанку хвороста старушки-«святой простоты». Это и был ад — тот, который люди сами устраивали на земле и который был естественен для их миропонимания, который они считали священным деянием. Именно от этого отталкивались они, когда говорили о загробном наказании грешников. Увы, так был устроен человек, и теперь мы являемся живыми свидетелями того, как человек меняется. И видим мы это по кардинальному изменению его отношения к наказанию, которое меняется прямо на наших глазах. К преступникам, содержащимся в тюрьмах, требуют гуманного отношения. Казнь во многих странах упраздняется вообще, а если она где-то сохраняется, то становится щадящей. Мучения, ад, как способ наказания, исчезают из нашего менталитета. Соответственно сдвигаются акценты в религии, меняется в глазах людей сам образ Бога, меняются представления о справедливости. Здесь могут возразить, что не все и не везде так меняется. Да! И в этом — особенность переломного момента. Мы вживую видим, как в обществе сосуществует и старое, и новое. Видим, как идет между ними борьба, видим, как она неоднозначна. Увы, иногда она выливалась в новые «крестовые походы на иноверцев». Большевиков бьют за снесенные купола церквей, за строчки в их гимне: «…разрушим до основанья…» и будто забывают, что этим словам предшествуют другие: «Весь мир насилья мы разрушим…». То есть борются они с насилием, разрушают его до основания, чтобы построить на его месте новый мир — мир именно без насилия. Так неоднозначно непрямолинейно в больших муках рождается новая жизнь. И где-то среди идущих впереди этого процесса те самые «безбожники». Меняется человечество, меняется человек. Все человечество входит в новую эпоху с новым верованием. Эти слова применимы даже для атеистов — «именно с новым верованием», ибо религии меняются, появляются и исчезают, но неизменно остается вера. Вера присуща человеку, верит ли он в Бога или нет. Вера во что-либо является стержнем его души, определяет для него смысл его существования. Религия и ее атрибуты — это только оболочка, предметное и ритуальное обрамление верования. По сути сегодня мы обращаемся в своеобразную новую религию, хотя для кого-то религией она называться уже не будет. Новые люди новому верованию придумают новое название. В это название непременно как-нибудь вплетется слово «наука». Так, например, Рай земной будет называться не Раем, а, скажем, научно обоснованным обществом высшей социальной справедливости. Если вы верите в возможность такого общества, то вот она вам — ваша новая вера и новая религия. (Ведь почему Никола не пошел «заколачивать баблы» и почему дядя Миша не смог «сделать бизнес» на обмане покупателей? Они не смогли переступить через свою религию, не смогли предать свою Веру и принять «новую» систему ценностей. Повернется ли у вас после этого язык назвать этих неверующих в Бога людей безбожниками?)

Итак, новым краеугольным камнем нового верования, его фундаментальной заповедью, является то, что мы строим Рай и только Рай и что он невозможен, пока существует Ад. И это переосмысление становится эпохальным. Мы на пороге всеобщего осознания необходимости коренного пересмотра существующего миропорядка, всеобщего осознания того, что благополучие и Рай Золотого миллиарда невозможны, пока существует Ад Третьего мира. Новая Вера, таким образом, органично вписывается в суть и глубинное содержание новой эпохи. Новая Вера отражает новый вектор развития человечества. Чтобы строился земной Рай, надо обязательно освобождаться от Ада земного. Он будет тянуть назад. И, в принципе, за кратчайший по историческим меркам срок люди сделали первые шаги на пути освобождения от Ада. Идущие впереди этого процесса большевики-«безбожники» на протяжении жизни одного поколения прошли самые непростые стадии сложного процесса становления новой Веры. Прошли младенческую эйфорию рождения — ступень революционной романтики, прошли подростковый фанатизм — ступень борьбы с иноверцами, прошли юношеское идолопоклонство. И мы только-только расправили плечи, только стали смотреть прямо, вперед, только определились с тем, как будем строить это общество высшей справедливости… И тут произошел такой откат.

В общем, так или иначе, трудно, тяжело, но при работе над книгой у меня созревало понимание, что нужно выходить к развилке Времени, к исходной точке отката. Нужно найти точку расщепления его ветвей и перечитать, переосмыслить, передумать ее. Для этого мне и пришлось продраться сквозь нашу непростую Историю. Тяжелые дискуссии о годах тридцатых — это только часть громадного айсберга, который был перелопачен мной, но остался за рамками повествования. Я понимал, что одно только упоминание об этих годах может обрушить весь роман, сделать его абсолютно нечитабельным, однако чувствовал, что без такого переосмысления останутся пустой фантазией любые мечты о светлом будущем. Это и есть тот самый мучительный путь освобождения от рукотворного Ада — путь, проходящий по глубинным закоулкам душ и судеб людей. Не буду говорить, как непросто это мне далось, скажу лишь, что результатом этих мытарств было то, что я нашел развилку. Я пришел к выводу, что поскольку основным признаком эпохи является борьба и смена верований, то в этой развилке должна быть борьба с символами этих верований. Во все века победители окончательно повергали соперников, поражая и уничтожая именно символы веры. Самые тяжелые поражения наносились именно в души людей — когда уничтожались идолы, храмы, знамена, когда осквернялись святыни. Именно в эти моменты легко сбить в сторону колесо Истории. Я вышел на эпизод со сносом памятника на Лубянке, на этот непростой и неоднозначный эпизод в нашей новейшей истории. Я вышел на события на Лубянке и… обнаружил там Николу… (вернее сказать: того самого, никому не известного, так и не опознанного человека).

Но, однако же, я сильно отвлекся. Мне ведь хотелось поговорить отдельно о Николе. Вернусь к самому его появлению в романе. Пока я корпел над рукописью Руслана, обдумывая, переписывая, дополняя, развивая ее, Никола уже проходил где-то на заднем плане повествования. И для самого Руслана его появление в романе оказалось случайным.

Никола-Никола! Простой человек. Читая черновые наброски Руслана, я обнаружил, что по первоначальной задумке автора ты появился и должен был остаться на страницах романа всего лишь соседом дяди Миши, бывшим научным сотрудником, начинающим скатываться по наклонной плоскости.