Солнечная Сторона - Сергей Эс

Артем внутренне напрягся и мысленно поискал растворившийся в пустоте взгляд Николы, но ничего больше не увидел.

Он снова бросил взгляд на квуоль.

«Он-то хоть понимает, что на этот раз оказался слабее?»

Артем опять повернулся к волнующемуся изображению в речке. Там, на площади, он увидел большую толпу. За одним из зданий к площади двигался автокран.

Спустя некоторое время изображение растворилось, темно-синяя речка постепенно затянулась дымкой и исчезла, растаяли туманные окрестности, и Артем опять увидел играющую солнечными зайчиками речную гладь и склонившиеся над водой ивы. Послышалась песня жаворонка. Прямо перед ним по реке проплывал теплоход.

Артем оглянулся. Николы рядом не было. Холодок пробежал по его спине.

Да, Никола исчез, и что-то говорило Артему, что он исчез навсегда.

Навсегда!!!

Почему-то Артем был в этом твердо уверен. Никола вернулся в свой мир. Но куда?

Артем еще раз оглянулся и, наконец, пришел в себя. Он мотнул головой, словно освобождаясь ото сна. Перед ним спокойно несла свои воды большая река. Неподалеку в стороне над нею склонялись ивы. Высоко над головой заливался жаворонок.

А, собственно говоря, что это опять было с ним? Что за странное забытье и странные виды? Да и Квуша…?

Впрочем, Юля предупреждала его, что у квуолей очень необычный язык. Они проникают в подсознание и ведут с тобой беседу на неведомом землянам уровне.

Может быть — может быть…

Артем, задумавшись, машинально пробежал глазами по буквам на белом борту теплохода.

«Теодор Нетте» — прочиталось ему.

Юля рассказывала, что однажды Квуша поделился с ней одной проблемой. «Я часто вас путаю, — «сообщил» он ей, — вы все так похожи!» «Как ты думаешь, — спросила тогда Юля Артема, — кого он имел ввиду?» «Он говорил обо всех живых существах Земли, — сказала она. — Он, представляешь, может спутать человека с кошкой, рыбой и даже комаром! Для них мы — земляне — все одинаковы. Они общаются на уровне какого-то жутко глубинного мировосприятия — настолько глубинного, что им даже не ведом обычный земной язык звуков и жестов. Они не видят и не слышат нас. Они «видят» нас через наши чувства и наши мысленные образы. И их общение даже не назовешь передачей образов или их воспроизведением в мозгу. Они передают ощущения и восприятия, которые уже в нашем воображении преобразуются в совершенно фантастические картины…».

«Теодор Нетте» — стояла перед глазами надпись на борту теплохода. Артем вздрогнул и, будто очнувшись, всмотрелся в буквы.

«Там же только что было другое имя!»

Ощущение зыбкости колыхнулось в душе у Артема. Он быстро огляделся и обмер. Мир, окружавший его, вдруг показался ему похожим на колышущийся мираж. Ясное солнце щедро поливало своим светом сочную зеленую траву и играло на маленьких гребешках волн. Под поверхностью воды виделись стайки быстрых рыбешек. Над травой порхали бабочки. Однако все это было словно картиной, словно придуманным им самим изображением.

«Теодор Нетте» — сквозь туманную зыбь просматривались буквы на удаляющемся теплоходе…

«Никола! — пришла в голову неожиданная догадка. — Это его след!»…

Колышущиеся окрестности и вправду были будто ненастоящими. А может, они только казались настоящими? Может, они тоже были выдуманными? Ведь именно таким ему всегда виделся мир его грез — спокойным, чистым и безоблачным. С ним обязательно связывалась спокойная бегущая речка, ласковое солнце, щебет птиц над головой… Впрочем, только ли его эти грезы? Так бы, наверное, выглядел мир, сложенный из многочисленных человеческих мечтаний, — мир, который Никола, дядя Миша, Артем и множество-множество других людей вылепливали, привнося сюда свои мечты и грезы. Вот в этом теплоходе свою лепту оставил теперь и Никола. Будто этот мир сам складывался, как причудливая мозаика. Будто он был таким же зыбким и неустойчивым, как и тот далекий темный мир, скрытый за невидимой прослойкой небытия. Но тот далекий, темный мир был зыбок и неустойчив потому, что он начал исчезать в небытие, а этот мир был зыбок по другой причине — он до конца еще не выстроен.

Н-да! А ведь, действительно, если бы сейчас Артему кто-нибудь сказал, что настоящий, живой мир — пока еще не тот, в котором он живет, а тот, в который вернулся Никола, что мир Артема пока еще только складывается, а сам он, Артем, тоже еще зыбок и существует пока только в светлых грезах, существует только благодаря тому, что где-то кто-то сочиняет о нем книгу, он не стал бы спорить. Почему-то он готов был в это поверить. Собственно говоря, он именно таким себя и ощущал. Ощущал очень давно, с того момента, как ворвавшийся откуда-то крик «Дар!» на краю большого хлебного поля разрезал пространство. Он жил, наверное, благодаря тому, что кто-то давным-давно, оказавшись с той самой минуты в убегающей тени Колеса Истории и навеки потеряв его, сочинял, сочинял, сочинял его новую жизнь, его новый мир…

Сейчас Артем смотрел вслед удаляющемуся теплоходу, и тот виделся ему состоящим из многочисленных разноцветных стеклышек…

Н-да! И ведь, действительно, на удаляющемся в колышущейся дымке теплоходе было написано новое имя, и, действительно, мир Артема немного напоминал причудливую мозаику…

Однако Никола… Нет, почему все-таки с Николой получилось так, именно так? Где он теперь?…

Артем посмотрел на то место, где сидел Никола. Тот тоже внес свою частичку в этот мир, ему бы и дальше трудиться над его вылепливанием, однако он ушел отсюда, не закончив свое дело.

Впрочем, нет! Почему не закончив?! Это не похоже на Николу. Может, он как раз вернулся в свой мир еще за одной, может, самой важной, самой недостающей мозаичинкой…

Артем задумчиво смотрел вдаль.

«…недостающей мозаичинкой».

Далекий зеленый берег виделся ему зернистым, отделяющимся четкой ломаной линией от такого же зернистого далекого неба…

Эх! Дорогой читатель! Не получается долго задержаться в светлой параллели. Не получается долго побывать там, где Артем и Юля, Дар и Юнна возводят свои чудные миры. Как и любые мироздания, эти миры хрупки и беззащитны, но над ними трудятся нежные, чуткие руки Юли и Юнны, верные, крепкие руки Артема и Дара. Хотелось бы, очень хотелось задержаться там, посмотреть, как вылепливается их добрая, светлая жизнь! Однако нас опять повлек за собой сильный порыв Николы. Мой герой затерялся где-то в неизвестности. Нам никак нельзя оставлять его там. Читатель мне не простит, если я не отыщу его… Да и сам я себе этого не прощу…

Эх, Никола-Никола!

Я ненадолго отрываюсь от текста и задумываюсь.

Никола-Никола! Что за сила так неодолимо потянула тебя обратно? Ты не смог оставить сына, жену и весь остальной огромный-преогромный мир.

Никола-Никола! Видно, не мил тебе будет белый свет, пока где-то кто-то, близкий или далекий тебе человек, остается во власти тьмы.

Никола-Никола! Ты не смог бы удержаться даже и в раю. Пока где-то на земле или под землей есть ад, тебя будет точить боль. Это боль за тот безрадостный мир, что остался в тяжелой мгле.

Никола-Никола! Ты устремился туда.

Но по плечу ли тебе такая непомерная ответственность? Ты ведь всего лишь маленький, хрупкий человек…

XVII. Город Солнца

Ой, ты думка, моя думушка,Ты почто так нелегка?…Ой, кручинка, ты кручинушка,Ты почто так глубока?…Ой, ты светлая сторонушка,Ты почто так далека?…

…Широкая ночная площадь вновь открылась перед Николой. Площадь была полна людей. Они шумели, хохотали, кричали.

Никола огляделся. Здания, обрамляющие площадь, смотрели пустыми, черными окнами. Но это не было площадью перед институтом, это было что-то совершенно другое.

Люди, собравшиеся вокруг, были охвачены явно нездоровым возбуждением. С разных сторон несло перегаром. Все были обращены в одну сторону. Там, лицом к людям, возвышаясь над толпой, стоял какой-то памятник.

Никола еще раз удивленно огляделся. Вдруг толпа заревела. Откуда-то со стороны появился автокран.

Никола вдруг вспомнил, что где-то когда-то он все это уже видел.

Да! Точно! Он сидел дома у телевизора и смотрел, как на Лубянке автокраном снимали памятник Дзержинскому.

Николу словно обдало жаром. Это же та самая ситуация! Теперь она почему-то повторяется вновь, но повторяется вживую, прямо на его глазах.

Тогда у телевизора тяжелая боль сдавила его. Под свист и улюлюканье сносили памятник. Это был памятник человеку с холодным умом и горячим сердцем, человеку, который, сжигая свою жизнь, закладывал жизнь другую — новую жизнь новой страны. Для Николы это была жизнь, имеющая ясное и понятное назначение, чистое и светлое будущее. Каким-то необъяснимым образом она воплощалась в этом человеке, в этом изваянии. Теперь его сносили, а, значит, и сносилось, рушилось все, что с этим именем было связано, все, что с этим именем создавалось, строилось, созидалось. Все это ломалось, и в Истории образовывался провал, она вновь откатывалась назад. А вместе с Историей рушилось Будущее, то самое Будущее, которое, собственно, и составляло существо Николы — его самого, его внутренний и внешний мир, его близкие и далекие помыслы, да и смысл его жизни, вообще.