Леонид. Время исканий - Виктор Коллингвуд

сейчас, не дожидаясь эволюции, сделать революционный скачок? Правда, 30 мм выглядит избыточно — ведь у нас есть очень распространенный снаряд калибра 37 мм. Снаряд 20 мм сделает Шпитальный для своей ШВАК. А вот калибр 25 мм… Пожалуй, это то что надо. И, взяв новый чистый лист бумаги, я написал: «1. Разработать ТТХ на мощный 25-мм зенитный снаряд. 2. Проработать вопрос создания на его базе укороченного, облегченного боеприпаса для авиационной пушки». Создавая оружие, нужно было думать не о сегодняшнем, а о завтрашнем дне.

* * *

День угасал. За окном, в синих декабрьских сумерках, зажглись первые огни. Морозный воздух чертил на стеклах причудливые узоры. В кабинете было тихо, лишь шуршали бумаги, и негромко гудела зеленая настольная лампа. Несмотря на тревогу за Лиду, работа давала какое-то злое, лихорадочное удовлетворение. За один день удалось сдвинуть с мертвой точки три ключевых, судьбоносных для будущей войны направления: пороха, зенитные автоматы и реактивные снаряды. Я чувствовал себя игроком, который, наконец, расставил на доске нужные фигуры для сложной, многоходовой партии.

В дверь тихо постучали, и в кабинет вошла Дора. Она была в строгом темном платье, которое лишь подчеркивало белизну кожи и платиновый блеск волос. В руках у нее был стакан чая с лимоном.

— Леонид Ильич, вы еще здесь? — ее голос прозвучал мягко, в нем слышались нотки участия. — Уже поздно. Может, на сегодня хватит?

Я молча кивнул, подписывая последние бумаги. Надо же — действительно не заметил, как пролетело время!

Дора поставила передо мною стакан. Я поднял на нее уставшие глаза.

— Спасибо, Дора Моисеевна.

Она уже подошла к двери, но в последний момент обернулась.

— Леонид Ильич… Я хотела напомнить. Вы помните про Новый год? Послезавтра. Вечеринка на даче у Бориса Захаровича Шумяцкого. Вы обещали подумать.

Я действительно помнил. И думал об этом. В первый момент я собирался отказаться от этой затеи. Но встречать Новый год одному, в пустой квартире, в то время как Лида будет лежать в больничной палате, было совершенно невыносимо. Мысль об этом вызывала приступ тоски и отчаяния.

— Да, помню.

— Вы слишком много работаете, — сказала она тихо. — Вам нужно отдохнуть. Хотя бы на один вечер. Там будут интересные люди, музыка… Пожалуйста, приезжайте.

— Я перезвоню. Сейчас ничего в голове не укладывается! — произнес я, вставая из-за стола.

Вернувшись домой, я тотчас же позвонил в больницу. Голос Лиды в трубке был слабым, но спокойным. Она сказала, что чувствует себя лучше, но врачи запретили любые посещения. Категорически. Карантин.

— Леня, не сиди один дома, — сказала она, словно угадав мои мысли. — Сходи куда-нибудь. Развейся. Только не волнуйся за меня, пожалуйста. Со мной все будет хорошо.

Положив трубку, я еще долго сидел в тишине. Пустая, гулкая квартира ждала меня своей тоской. А там, на заснеженной подмосковной даче — огни, музыка, смех, живые, интересные люди. Иллюзия нормальной жизни.

Вновь взяв телефонную трубку, я попросил соединить меня с квартирой Гинзбургов. Трубку взяла Дора.

— Дора Моисеевна, я приеду. Где эта дача находится?

И, хоть я и не видел в этот момент ее лица, я мог бы поклясться, что в тот момент она улыбнулась.

— Серебряный Бор. Я возьму вашу служебную машину и заеду за вами в восемь!

Через день, покидая гулкое здание ЦК, я впервые за долгое время почувствовал не только усталость, но и острое, сосущее одиночество. Мысль о возвращении в пустую квартиру была невыносима.

Ровно в восемь служебная «Эмка» подкатила к подъезду. Когда я вышел, окутанный клубами морозного пара, Дора уже ждала меня на тротуаре, кутаясь в элегантную шубку. Она не стала садиться вперед, рядом с водителем, а открыла заднюю дверцу и села рядом со мной.

Машина тронулась, медленно покачиваясь на заснеженных улицах. Город готовился к встрече Нового года. Несмотря на официальное неприятие «буржуазного» праздника, в окнах домов то тут, то там мелькали огоньки украшенных, еще запрещенных елок. В воздухе витала тайная, почти заговорщицкая атмосфера ожидания чуда.

— Куда скажете, Леонид Ильич? — спросил водитель, обернувшись.

— В Серебряный Бор.

«Эмка» выехала на Моховую. Справа, в лесах, высилась громада гостиницы «Москва», слева — старое здание Манежа. Когда мы поравнялись с Большим театром, залитым светом прожекторов, Дора вдруг произнесла:

— Какая красота… Леонид Ильич, можно мы остановимся? Буквально на пять минут. Давайте немного пройдемся, здесь так хорошо.

Я кивнул водителю. Мы вышли из теплого салона машины в морозную, звенящую свежесть. Мы медленно пошли по заснеженному скверу, и Дора, забыв о своей роли строгого секретаря, превратилась в веселую, беззаботную девушку. Она смеялась, рассказывала смешные истории из своей студенческой жизни, ловила на лету снежинки. Потом вдруг остановилась и, глядя на меня сияющими глазами, сказала:

— Леня, я так рада, что вы согласились поехать. Я хочу, чтобы вы хоть на один вечер забыли о своих делах и просто отдохнули.

Она была так искренна и так ослепительно красива в этот момент, под падающим снегом, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Спасибо, Дора, — сказал я, впервые за долгое время назвав ее просто по имени. — Мне это действительно нужно.

Загородная дача начальника Главного управления кинопромышленности Бориса Шумяцкого в Серебряном Бору была не просто домом, а настоящим негласным клубом советской творческой элиты. В просторной, натопленной до жара гостиной с огромным камином, где весело трещали поленья, собралось самое изысканное и талантливое общество Москвы. Пахло хвоей, дорогим парфюмом и шампанским. У рояля Исаак Дунаевский наигрывал что-то легкое, джазовое. В углу, окруженный восторженными слушателями, Леонид Утесов рассказывал очередной анекдот, и его сочный, раскатистый хохот периодически сотрясал комнату.

Я чувствовал себя здесь немного чужим, человеком из другого, более жесткого и прагматичного мира. Но Дора, мгновенно преобразившаяся из строгого секретаря в светскую красавицу, легко и непринужденно ввела меня в этот круг. Она знакомила меня с писателями, художниками, знаменитыми актерами. Вечер перестал быть холодным. Я рассказывал анекдоты, травил байки из своей заводской юности, спорил с кем-то о будущем конструктивизма в архитектуре, доказывая, что функциональность должна быть красивой. Я сам не заметил, как втянулся в эту игру, позволив себе на один вечер забыть о тревогах и ответственности.

В какой-то момент, когда шум немного утих, кто-то — кажется, писатель Юрий Олеша, сидевший в углу с меланхоличным видом, — поднял бокал:

— А я, друзья, предлагаю выпить за тех, кто встречает этот Новый год