Леонид. Время исканий - Виктор Коллингвуд

эти двое, размещенные в изолированном НИИ под Ленинградом, в обстановке строжайшей секретности, но с неограниченными ресурсами, колдовали над воспроизведением технологии. Первые результаты уже были налицо. Порох получился стабильным, с нужной температурой горения и отличной баллистикой. Теперь предстоял следующий, самый сложный этап — разработка технологии массового, промышленного производства. А для этого нужны были новые заводы.

Отодвинув в сторону текущие сводки, я взял чистый лист бумаги. Рука сама начала выводить строки докладной записки на имя Сталина, и сразу же мысли, до этого вялые и спутанные, обрели четкость. Угроза войны, о которой я знал, требовала не просто одного-двух заводов. Нужна была целая, многократно дублированная, неуязвимая система. Карандаш летал по бумаге, набрасывая контуры будущей пороховой империи. Увы, много «старых» пороховых заводов — таких, как Шосткинский — находилось в западных районах страны. Надо было строить новые заводы на востоке. Первую группу — в Поволжье, в районе Казани и Перми. Вторую, дублирующую, на Предуралье. И третью, стратегического резерва, глубоко в Сибири, за Уралом, в районе Кемерово и Красноярска, в полной недосягаемости для вражеских бомбардировщиков, и в то же время — рядом с запасами сырья.

Но это еще не все! Дигликолевый порох открывал перед нами еще два интереснейших направления.

Мысли немедленно обратились к одной из самых перспективных и одновременно самой хаотичной структуре в моей новой «епархии» — Реактивному научно-исследовательскому институту. Этот РНИИ, созданный буквально только что, осенью этого же тридцать третьего года, был странным, почти противоестественным гибридом, рожденным из слияния двух совершенно разных по духу и подходам организаций.

С одной стороны — московская Группа изучения реактивного движения, ГИРД. Детище фанатиков-энтузиастов, молодых, дерзких, ведомых гением и невероятной пробивной силой своего лидера — Сергея Королёва. Они были мечтателями, строившими свои первые жидкостные ракеты чуть ли не на голом энтузиазме, в подвалах на Садово-Спасской, и верившими в межпланетные полеты.

С другой стороны — ленинградская Газодинамическая лаборатория, ГДЛ. Серьезная, основательная организация с почти военной дисциплиной, выросшая из лаборатории при РККА. Ее руководитель, Иван Клеймёнов, и его люди были прагматиками до мозга костей. Их стихия — не космос, а оружие. Именно они первыми в мире создали и испытали реактивные снаряды на бездымном порохе, заложив основы будущих «катюш».

По иронии судьбы, приказ о слиянии этих двух команд — мечтателей и оружейников — подписал не кто иной, как Тухачевский, видевший в ракетах лишь очередную экзотическую «вундерваффе». В итоге получилось странное образование: директором назначили прагматика Клеймёнова, а его заместителем — неукротимого мечтателя Королёва. Институт раздирали внутренние противоречия: одни хотели строить ракеты на жидком топливе для полета в стратосферу, другие — клепать пороховые снаряды для армии.

До сих пор я сознательно не вмешивался в их работу, давая им возможность «притереться». Но теперь, с появлением дигликолевого пороха, время нейтралитета кончилось. Стабильное, мощное горение «Ниполита» было именно тем, чего так не хватало пороховым ракетам ГДЛ для резкого увеличения дальности и точности.

Я взял еще один чистый лист и сделал быструю пометку для себя: «РНИИ. Реактивные снаряды». Необходимо было срочно, не дожидаясь директив сверху, прекратить внутренние склоки и направить их энергию в нужное русло. Открыть несколько параллельных, конкурирующих тем. Первая, главная — создание оперенных реактивных снарядов разных калибров — от 40 до 400 миллиметров. Вторая — разработка реактивных снарядов, вращающихся в полете — более сложных, но зато и более точных. Ну и, наконец — работа на перспективу: не мешать Королёву с его жидкостными ракетами, а наоборот, дать ему задание на проработку управляемой крылатой ракеты дальнего действия. Время мечтаний еще придет. А сейчас надо разрабатывать образцы нового оружия.

Вторым направлением, возможно, даже более важным, были скорострельные зенитные автоматы. До этого момента их разработка была практически заблокирована. Существующие пироксилиновые пороха, с их высокой температурой горения, буквально «сжирали» стволы автоматических пушек после нескольких коротких очередей, делая их бесполезными. Теперь, с появлением низкотемпературного «Ниполита», это главное препятствие было снято.

Конечно, можно было дать задание нашим конструкторским бюро. Но я знал, что это займет годы поисков, ошибок, тупиковых решений, как, например, давно разработанная, но малополезная 20-мм зенитка 2-К. А у нас не было этих лет. Нужно было готовое, отработанное, надежное решение. И я знал, где его искать.

В одной из папок Спецотдела, посвященных артиллерийским новинкам, лежала тоненькая брошюра со схемами малоизвестной шведской фирмы «Бофорс». Их 40-миллиметровое автоматическое зенитное орудие L/60 было именно тем, что нужно. В нем было все: великолепная баллистика, высокая скорострельность, надежная автоматика, работающая на энергии отката, простой и удобный механизм заряжания с помощью обойм. Это орудие, несомненно, являлось произведением инженерного искусства. В будущем она станет самой массовой и знаменитой зениткой Второй мировой, и ее будут использовать по обе стороны фронта. Но сейчас, в конце тридцать третьего, о ней еще почти никто не знал. Даже сами шведы еще не приняли ее на вооружение. И в этом был наш шанс. В моей будущей докладной записке необходимость закупки L/60 пойдет первым же пунктом.

Но не зениткой единой… Рядом с брошюрой на столе лежал другой, не менее важный предмет. Тускло поблескивая медью, на сукне лежал один-единственный патрон. Длинная, почти аристократически изящная гильза бутылочной формы, увенчанная тяжелой остроконечной пулей. 12,7×108 мм. Боеприпас для нового крупнокалиберного пулемета ШВАК, разработанного конструктором Шпитальным. Я смотрел на этот патрон, но видел за ним будущую авиационную пушку. Я знал, что мощная гильза этого патрона обладает огромным модернизационным потенциалом. Достаточно было переобжать ее дульце под снаряд калибром 20 миллиметров, и мы получим идеальный боеприпас для легкой, скорострельной авиационной пушки, способной разносить в клочья вражеские истребители. Шпитальный, при всей его репутации интригана и склочника, был гениальным оружейником. Только он мог справиться с такой задачей. В известной мне истории это и было сделано, правда, двумя годами позднее. Пушку эту, конечно, сильно ругали за слабый снаряд, но исправно производили всю войну. В общем, отличная «синица в руках»! Это будет следующим пунктом докладной записки Сталину.

Но и это было еще не все. Для ближней зоны, для защиты пехоты на поле боя, требовался автомат еще меньшего калибра, легкий и сверхскорострельный. 20 или 25 миллиметров. Здесь тоже можно было пойти по пути копирования. Например, закупить швейцарский «Эрликон», или заказать разработку итальянской фирме «Бреда», известной своими отличными автоматами. Но прежде всего, был нужен не сам автомат, а снаряд для него. Но какой калибр выбрать? В конце 20 века универсальным калибром для таких систем стал 30-миллиметровый снаряд. Возможно, стоило уже