Леонид. Время исканий - Виктор Коллингвуд

готовой машине проявилась интерференция между крылом и хвостовым оперением. А вот И-16 Поликарпова, очень схожий конструктивно, по чистой случайности оказался лишен этого недостатка. Поэтому и рисовали сотни самолетов, конструировали десятки прототипов, чтобы в итоге получить одну — две годные модели.

У американцев все было намного лучше. NАСА располагала гигантской аэродинамической трубой, позволявшей продувать целые самолеты, а не модели. Немцы ускоренным темпом работали над современнейшей трубой высокого давления. Что было у англичан и французов — информации не было, но они, ясное дело, тоже просто так не сидели.

Решение было только одно: стране, как воздух, нужен был новый научный инструмент. Новая, большая, скоростная аэродинамическая труба. А это означало — снова идти к Сталину. Снова просить. Только вот… что? Я мог выбить деньги, ресурсы, подключить ОГПУ для ускорения стройки. Но я не был специалистом в конструировании аэродинамических труб, и даже смутно представлял себе их устройство на уровне науки 30-х годов. Идти к Хозяину с общими словами «нам нужна хорошая труба» было нельзя. Нужно было прийти с готовым, безупречным, технически обоснованным предложением. А для этого требовалось посоветоваться с единственным человеком в стране, который был в этом вопросе непререкаемым авторитетом.

Определив проблему, я поднял трубку «вертушки».

— Дора?

— Слушаю, Леонид Ильич.

— Соедини меня с Центральным аэрогидродинамическим институтом. Мне нужен академик Чаплыгин. Лично. Скажите, что я приеду к нему через час.

* * *

Пока я ехал в ЦАГИ на улицу Радио, в голове проносились имена титанов, создавших русскую авиационную науку. Со студенческой скамьи я помнил, что таковых было трое: Жуковский, Чаплыгин и Юрьев. Жуковский — гениальный отец-основатель, но его имя уже ушло в историю: он умер 12 лет назад. Юрьев — блестящий изобретатель, пионер вертолетостроения, придумавший основной узел вертолета — автомат перекоса винта. Но его стихия — винтокрылые машины, а это — слишком специфическая область. Оставался один человек: фигура, равная по масштабу самому Жуковскому — его ученик, наследник и многолетний руководитель ЦАГИ, академик Сергей Алексеевич Чаплыгин. Величайший теоретик и практик, он знал институт, его нужды и боли изнутри. В общем, по аэродинамике — это к нему.

Поездка из гранитного, помпезного центра власти на старую московскую окраину, на улицу Радио, была похожа на путешествие во времени. Здесь, в старинных, краснокирпичных зданиях бывших лабораторий МВТУ и находился сейчас «старый корпус» ЦАГИ. Тесно, неудобно, а главное — нет нужной материальной базы. Все это знают, все об этом говорят, но… Но дело не трогается с места.

Сергей Алексеевич Чаплыгин принял меня в своем небольшом кабинете. Внушительная, грузная фигура, крупное лицо с седой бородой клинышком, тяжелый взгляд умных, проницательных глаз. Он двигался медленно, опираясь на палку, но в каждом его жесте чувствовалась несокрушимая внутренняя сила. Уже отошедший от формального руководства институтом из-за возраста и болезней, он сохранял полномочия начальника аэрогидравлической лаборатории, оставаясь его неформальным лидером и высочайшим авторитетом.

Я с почтением поздоровался.

— Сергей Алексеевич, — начал я, решив не ходить вокруг да около, — мы приступили к созданию истребителя нового поколения. Задачи поставлены предельно жесткие. Скорости — за шестьсот километров в час. Конструкторы готовы работать, но мы столкнулись с одной фундаментальной проблемой…

Он прервал меня, даже не подняв головы от бумаг, лежавших перед ним на столе.

— … с проблемой достоверности аэродинамических продувок. Я знаю.

Я замолчал, пораженный.

— Вы уперлись в стену возможностей нашей трубы Т-1, — продолжал он ровным голосом. — Ожидаемо! Я предупреждал об этом Наркомтяжпром еще два года назад. Но меня тогда не услышали.

Он наконец поднял на меня свой тяжелый, усталый взгляд.

— Мы уже один раз обожглись на этом, молодой человек, когда строили экспериментальный самолет КОМТА. Из-за малого диаметра нашей трубы нам пришлось делать испытательную модель слишком маленькой, с низкими числами Рейнольдса. И все равно края крыльев упирались в стенки продувочной трубы. Получили на продувке одни цифры. А когда построили полноразмерный самолет, он показал совершенно другие характеристики. И не полетел. Оказалось, что именно на законцовках крыльев образовался срыв потока, резко ухудшивший аэродинамику. Миллионы народных рублей, годы труда лучших инженеров — все было выброшено впустую. Вы, как я полагаю, не желаете повторить эту ошибку с вашим новым истребителем?

— Именно поэтому я здесь, Сергей Алексеевич, — сказал я. — Что нам нужно? Какой инструмент вам необходим, чтобы обогнать немцев и американцев?

Чаплыгин мгновенно оживился.

— Если уж просить у правительства, то просить нужно не заплатку на старый кафтан, а полноценный инструмент на вырост. Первое. Нам нужна совершенно новая труба — замкнутого типа. В ней можно разогнать воздух до намного больших скоростей. Второе: рабочая часть трубы должна быть не менее семи-восьми метров в диаметре, чтобы мы могли продувать не крошечные модельки, а большие, подробные макеты, а то и целые части самолета.

Сев на любимого конька, академик, казалось, помолодел.

— Но самое главное, Леонид Ильич, рабочая среда должна быть переменной плотности! Мы должны иметь возможность с помощью мощных компрессоров сжимать в ее герметичном контуре воздух до двадцати, а то и более, атмосфер. Только так, в сжатом воздухе, мы сможем на небольшой модели в точности воспроизвести реальные условия полета полноразмерного самолета на больших скоростях. Только так мы получим достоверные цифры!

Я слушал его, и в голове складывался план доклада Сталину.

— Спасибо, Сергей Алексеевич. Это именно то, что я хотел услышать. Я обещаю вам, у Центрального аэрогидродинамического института будет лучшая в мире аэродинамическая труба.

Он ничего не ответил, лишь проводил меня долгим, усталым взглядом. Похоже, он слишком часто слышал обещания.

Прямо из ЦАГИ я направился к Сталину. Поскребышев, сидевший за столом секретаря, поднял на меня свои бесцветные глаза и, прикрыв ладонью трубку телефона, прошептал одними губами: «Не в духе. Зерно». Я кивнул, понимая, что разговор будет трудным. Последний месяц все время Политбюро было отдано решению проблемы хлебопоставок. Очень плохой урожай этого года сломал многие планы.

Когда меня вызвали, я вошел в кабинет с чувством человека, идущего по минному полю. Сталин, сосредоточенный и мрачный, против своего обыкновения сидел за столом, заваленный сводками хлебопоставок. Густой табачный дым, сизой пеленой витавший в кабинете, делал ситуацию еще более тревожной.

— Слушаю вас, таварищ Брэжнев, — произнес он, не поднимая головы. — Гаварят, у вас срочное дело. Важнее хлеба.

— Это дело напрямую связано с хлебом, товарищ Сталин, — ответил я, решив идти в наступление. — Точнее, с тем, чтобы наш