Создатель эха - Ричард Пауэрс

Она промурчала – немного смущенно, но было видно, что тоже готова порезвиться. Когда он ее коснулся, она засмеялась.

– Хм? Что это с тобой? В Небраске что-то в воду добавляют?

Они ласкали наизусть выученные тела друг друга. После Сильви откинулась на спину рядом с ним, тяжело дыша, и взяла его за руку, как будто они только начали встречаться. Она пришла в себя первой.

– Как говорят бихевиористы, «Вам, как я вижу, все понравилось. Но вот вопрос: понравилось ли мне?»

Не сдержавшись, он фыркнул, перекатился на больную спину и уставился на холмик собственного брюшка.

– Растерял сноровку. Ты уж прости меня. Я уже не тот мужчина, каким был раньше.

Она улеглась на бок и погладила его по плечу – тому, которое он травмировал десять лет назад, когда ему было за сорок, и которое так и не удалось полностью восстановить.

– Так, как сейчас, мне больше нравится, – произнесла она. – Наша жизнь стала медленнее, насыщеннее. Я считаю, хорошо, что мы не все время занимаемся сексом.

Зрелая Сильви. Она имела в виду: вообще почти не занимаемся.

– Ведь когда все-таки занимаемся, это незабываемо… – продолжала она. – Появляется ощущение новизны, словно спустя время мы заново открываем для себя…

– Изобретательно. Очень вдохновляет. «Заново открываем». Большинство людей считают, что стакан на девять десятых пуст. А моя жена – что на одну десятую полон.

– Вот поэтому ты на мне и женился.

– Но ведь когда мы поженились…

Она застонала.

– Стакан был на одну десятую переполнен.

Он перевернулся на больное плечо и уставился на нее встревоженным взглядом.

– В самом деле? Думаешь, мы слишком часто занимались любовью?

Тело затрясло от смеха, словно она на бешеной скорости налетела на ряд лежачих полицейских. Довольно уткнувшись раскрасневшимся лицом в подушку, Сильви сказала:

– Мне кажется, впервые в истории этот вопрос задают таким тревожным тоном.

Он увидел промелькнувшую в ее глазах мысль – та исчезла прежде, чем он успел произнести ее вслух. «Неустанное супружеское желание». Он усмехнулся. Их старый эвфемизм, позаимствованный из классической семейной саги, которую они читали друг другу вслух в аспирантуре. Позже, после Джесс, они заменили его на «сексуальность». Пародия на клинический термин. Прелюдия: «Вы предрасположены сегодня к сексуальности?» А после: «Просто первоклассная сексуальность». Такая вот обывательская нейропсихология.

В ту ночь, лежа на смятых простынях, Сильви смотрела ему в глаза, наслаждалась любимым существом и радовалась, что снова и снова убеждается, что знает о нем все.

– Кто-то любит меня, – пропела она мощным альтом в подушку. – Интересно, кто?

Через пару минут она уже сопела. Вебер лежал в темноте, прислушиваясь к храпу, и вскоре впервые расслышал в нем не монотонный скрип, а тихое рычание животного, пойманного в капкан тела, но часть которого выжила и прорвалась на поверхность сквозь сон, словно отвечая на зов луны.

Благодаря объемному тиражу в сотню тысяч экземпляров и положительным предварительным рецензиям критиков, «Страна неожиданных открытий» была горячо принята широкой публикой, жаждущей развития темы «чужого внутри». Книга казалась Веберу венцом долгой второй, непредвиденной карьеры. Он не стал делать заявлений, только сказал Каване и Сильви, что больше подобных книг писать не собирается. Следующая – если у него будет на нее время – будет предназначена для совершенно другой аудитории.

Рекламные кампании он ненавидел всей душой: ему не нравилось разыгрывать себя на публике. До сих пор представления сходили ему с рук благодаря опытным коллегам и мотивированным аспирантам из лаборатории. Но теперь, когда нейронауки стала популярны, Вебер не мог позволить себе забрасывать лабораторию. Развитие рентгенологических исследований и фармацевтики приоткрыло завесу тайны, окутывавшей разум. За десятилетие, прошедшее с момента публикации первой книги, ученые узнали о последнем рубеже больше, чем за все последние пять тысяч лет вместе взятые. Замыслы, осуществление которых на момент написания «Страны неожиданных открытий» казалось Веберу невозможным, теперь обсуждались на престижных медицинских конференциях. Уважаемые исследователи смело заявляли о возможности построения модели памяти, обнаружении структур, лежащих в основе первичных ощущений, и даже о создании полного функционального описания сознания. Тягаться с такими трофеями Вебер был не в силах – даже если бы составил десяток научно-популярных антологий.

Медитативным искусством составления историй болезни следовало заниматься в свободное время. Но неведомым образом занятие прижилось и стало его работой. Однако он опередил время. Сантьяго Рамон-и-Кахаль – Кронос в пантеоне Вебера – говорил, что научные проблемы никогда не иссякнут – иссякают только ученые. Вебер еще держался. Лучшее ждало впереди.

И все же он забросил работу, чтобы проехать тысячи миль до Центральных равнин и взять интервью у человека с синдромом Капгра. Да, его текущий лабораторный проект касался изучения роли левого полушария в создании системы убеждений и изменении в соответствии с ней воспоминаний, и данные из поездки могли вполне пригодиться, но вот объем информации, полученной из бесед в Небраске, иначе чем скудным было не назвать. Проведя в Стоуни-Брук пару дней, он начал считать поездку финальной точкой долгого сбора данных и началом более методичных, основательных исследований.

И все же направление нового вектора науки оставляло в душе осадок. Резкое взаимопроникновение неврологии и отдельных функционалистских теорий отталкивало Вебера. Его область поддавалась стадному чувству – древнему побуждению, на которое, как предполагалось, должна была пролить свет. По мере того как нейробиология пожинала плоды технического прогресса, мысли Вебера тянуло прочь от когнитивных карт и детерминированных механизмов нейронного уровня в сторону психологических процессов более высокого уровня, которые в самых скептических размышлениях ему казались ничем не лучше elan vital [5]. Но постоянно разделяя разум и мозг, психологию и неврологию, потребности и нейромедиаторы, символы и нейронные импульсы, ученые лишь сильнее укоренялись в заблуждении, что эти области никогда не сольются воедино.

Путь интеллектуала Вебер начал в Дейтонской католической школе Шаминада: он был убежденным фрейдистом – мозг есть водопровод разума – и любым способом пытался поставить в тупик учителей-священников. В аспирантуре он осуждал фрейдистов, но старался не перегибать с бихевиоризмом. Когда грянула когнитивная контрреволюция, внутренний экспериментатор Вебера не стал молчать, а тихо настаивал на своем: «Нет, картина еще не полная». После этого он открыл практику, и ему пришлось смириться с бумом фармакологии. Но все же душу одолевала глубокая печаль – если не скорбь, – когда пациенту, годами боровшемуся с тревогой, чувством вины за суицидальные мысли и с религиозным рвением, подбирали идеальную дозировку доксепина, и он заявлял: «Знаете, доктор, я уже и не знаю, почему мне так плохо все время было».

Вебер понимал, что к чему: на протяжении всего развития человечества мозг сравнивали с технологией высочайшего уровня: паровым двигателем, телефонным коммутатором, компьютером. А сейчас, когда карьера Вебера приближалась к зениту, мозг стал Интернетом – распределенной