Зависть - Анна Годберзен

Да, теперь юбка испачкана её кровью, и хотя Каролине хотелось сказать, что вещь из подобной ткани вообще негоже носить, она знала, что такую мысль в этом обществе лучше не озвучивать. Она собрала остатки гордости и встала, натягивая перчатки одну за другой. Надетая на пораненную руку перчатка быстро пропиталась кровью. Затем Каролина прошла сквозь ряды злых недокормленных девушек, накинула на плечи шубу и в последний раз посмотрела на хозяйку мастерской и юношу рядом с ней. Их лица были полны презрения. Поняв, что больше не может на них смотреть, Каролина вышла в ночь.

Она представила себе, как это могло бы появиться в газетах – «КАРОЛИНА БРОД БРЕДЕТ ПО ТЕМНЫМ УЛИЦАМ» – хотя больше не чувствовала себя достойной этого имени. Ей казалось, что все вокруг омертвело, а ощущения притупились. Она не чувствовала пальцев рук, а вскоре забыла и о пальцах ног. Позже, примостившись на чьем-то крыльце, она закуталась в шубу и положила голову на плечо, мечтая, чтобы все это происходило с какой-то другой девушкой – например, Линой Броуд, – а Каролина Брод, кем бы она ни являлась, только наблюдала за несчастной страдалицей издалека.

Глава 40

Матери всё время пишут мне благодарственные письма, и многие из них извлекли пользу из моих советов ещё до того, как их дочери подросли. Это одна из величайших радостей моей жизни. Но некоторые девушки не усваивают уроков, и с возрастом мне всё грустнее слушать рассказы об их ошибках…

Миссис Гамильтон В. Бридфельт, избранные главы из «Воспитания молодых леди», издание 1899 года

В северной части Пятой авеню, почти у парка, начался дождь. Сначала косые струйки лились с неба медленно, но вскоре сменились настоящим ливнем. Диана слушала, как он выбивает стаккато по тротуару. В доме Хейзов открыли ещё одну бутылку шампанского, хотя все присутствующие уже основательно захмелели. Генри Шунмейкер тоже опьянел и теперь клевал носом на диване, а его молодая жена сидела рядом с ним и улыбалась, как и его отец, положивший начало этой вакханалии. Он танцевал с Эдит Холланд, которая тоже выпила немало и теперь напоминала своим сверстникам о том, какой красавицей была в молодости, а также об одном эпизоде из семидесятых, когда в определенных кругах впервые зародилось мнение о приближающемся союзе между Холландами и Шунмейкерами. Жена старого Шунмейкера, Изабелла, тихо беседовала с Абелардом Гором, чья жена этим вечером предпочла откликнуться на другое приглашение, а Пруди Шунмейкер продолжала болтать – казалось, что за этот вечер она произнесла больше слов, чем за всю свою жизнь – с художником Лиспенардом Брэдли, изредка поглядывающим в сторону Изабеллы. Племянница Эдит, Диана, сидела на диване в углу, небрежно крутя в пальцах пустой бокал, и когда мимо проходил официант с бутылкой, протянула руку, прося долить ей шампанского.

Все в комнате были пьяны, но Диане никак не удавалось напиться до такого же состояния. Она хотела чувствовать что угодно вместо обжигающей боли, которую причинил ей Генри, но шампанское не помогало. Диана чувствовала себя жертвой сумасшедшего ученого, осуществляющего грандиозный лабораторный опыт с целью задокументировать самые крайние пределы боли. Он дал Генри нож и приказал вонзать его всё глубже и глубже, а сам стоял где-то по другую сторону зеркал и наблюдал за эмоциями Дианы, отражавшимися на её хрупком личике. Порой он смягчал давление, но лишь затем, чтобы подвергнуть Диану ещё более изощренным пыткам. Безусловно, понимание чудовищной лжи Генри, который убеждал её в том, что не спал с женой, а на самом деле скоро в их семье родится ребенок, стало для Дианы вершиной боли. Хотя, думала Диана, поднося к губам бокал шампанского, она подозревала нечто подобное уже несколько раз, и вот опять плывет в беспокойных водах страданий.

– В здешних галереях есть стоящие картины, верно? – спросила она у сидящего рядом мужчины, Грейсона Хейза. Диана была полностью уверена, что ухаживать за нею Грейсона надоумила Пенелопа, но сама использовала юношу: сначала чтобы заставить Генри ревновать, а затем – чтобы забыть возлюбленного, и в обоих случаях её попытки не принесли плодов. Бедняжка Грейсон – пешка на шахматной доске двух проигравших.

Её вопрос не был попыткой флирта или соблазна, не таил в себе подвоха. Она задала его без задней мысли, за исключением того, что это был скорее не вопрос, а просьба увести её подальше от прокуренной комнаты, полной веселых пьяных голосов.

– Да, – ответил Грейсон, прекрасно поняв её просьбу. Он встал и протянул ей руку.

Диана слегка прикоснулась ладонью к его руке и позволила ему проводить себя к выходу. Общество уже достигло той кондиции, что никто и не заметил отсутствия этих двоих. Диана с Грейсоном шли по залам огромного дома, который мог бы вместить десяток особняков Холландов.

Если Диана рассчитывала, что почувствует облегчение, оставив комнату, где Генри и Пенелопа праздновали своё счастье, то очень скоро поняла, что ошибалась. Её хрупкую фигурку всё ещё сотрясала дрожь осознания того, чем всегда являлась совместная жизнь Шунмейкеров, даже в те минуты, когда она фантазировала, что на самом деле сердце Генри принадлежит ей одной. Но Генри воспользовался ею, или, по крайней мере, намеревался это сделать. Она попыталась убедить себя, что стоит только радоваться, что ей удалось так скоро узнать правду. Но её вера в то, что нет худа без добра, основательно поколебалась после этого потрясения.

– В этой галерее особенно красивые картины.

Они вошли в тускло освещенную комнату, и Грейсон поднял над головой свечу, найденную где-то по пути сюда, хотя Диана сейчас меньше всего хотела рассматривать полотна.

– Мисс Диана, я так рад, что мы одни. Я хотел рассказать вам, как часто за последнюю неделю я думал о вас.

Она повернулась к Грейсону и увидела, что его лицо выглядело не только красивым, коим оно, безусловно, являлось, но еще открытым и честным. Это удивило её.

– Искренен ли ваш интерес ко мне, или это очередная интрига вашей сестры? – спросила она ровным спокойным голосом.

– Мой интерес – и это слово не совсем отражает мои подлинные чувства к вам – более чем искренен. Теперь, пожалуйста, не заставляйте меня рассказывать, как это всё начиналось, но поверьте, это больше не имеет значения. – Грейсон потянулся к ней, чтобы заправить локон ей за ухо, и посмотрел в глаза Дианы с обожанием, на которое она вряд ли могла ответить тем же. Диана видела, что его намерения чистосердечны, или по крайней мере он хотел заставить её в это поверить. Но могла ли она после всего случившегося доверять своему инстинкту?