Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

старших семей Водного Клана. Всё оказалось… непросто.

Он делает медленный вдох и выдыхает.

— Я знал, что она не хочет титула, хоть и не колебалась, когда пришла её очередь. Поэтому предложил взять это на себя, — короткая пауза, новый вдох. — Мы думали, у нас будет время. Но отец заболел.

— Заболел? — я моргаю, ошеломлённая.

Челюсть Тэйна чуть напрягается, но голос остаётся спокойным:

— У него началась… «печаль сердца».

Слова ложатся мягко, как пепел, но прилипают к каждому вдоху.

— Болезнь ослабила его. Сделала неспособным править, — губы Тэйна сжимаются, словно каждое слово на вкус горькое. — Так что обязанность легла на меня. Намного раньше, чем должна была.

Я смотрю на него, на чёткий изгиб его подбородка, на это хладнокровие, слишком ровное, слишком отточенное, чтобы быть настоящим. Он рассказывает, словно чужую историю. Без боли. Без сопротивления. Без выбора. Просто как факт. Что-то, что свалилось на него без предупреждения, без права сказать «нет».

— И всё? — тихо спрашиваю я. — Один день ты был воином, а на следующий стал лидером целого народа?

— В Огненном Клане, — отвечает он ровно, — нет места сомнениям.

— Кажется, там вообще мало для чего есть место.

— Верно, — на его лице дёргается мышца.

Ветер проходит сквозь ветви, шелестит в высокой траве вдоль старых каменных стен форпоста. Но он несёт в себе не только воздух. Что-то невысказанное висит между нами.

Я задумываюсь, что это значит — потерять брата. Потерять отца не смертью, а медленным угасанием. Получить власть, как оружие, всё ещё мокрое от крови. Не иметь времени ни на горе, ни на сомнение. Никогда не спрашивать, чего я хочу, потому что ответ всегда один — что нужно.

Передо мной всё отчётливее вырисовывается образ мальчишки, которому не дали быть никем, кроме Военачальника, теперь заключённого в тело мужчины, несущего этот груз.

Небо уже тяжелеет от золота заката, тени башен тянутся по каменным стенам, как следы времени.

Мы сидим на скамье. Тэйн рядом, надёжный, спокойный, до странного знакомый, будто я знала его всегда.

И он говорит. О нём самом. Фрагменты его прошлого складываются один за другим, вырисовывая всё более чёткий образ того, кем он стал и какой путь прошёл. Но одного звена не хватает. Я понимаю это не сразу, лишь через мгновение осознаю, чего именно он не сказал. Он упомянул отца, брата, сестру. Но не её.

Не мать.

Может, я и должна спросить. Хочу спросить. Но не делаю этого. Если бы он хотел рассказать, то рассказал бы.

Я не знаю, что с ней случилось. Не по-настоящему. Только слухи. Шёпоты, бродящие по военным лагерям, пересуды в залах при дворе, истории у костров, рассказанные солдатами и странниками. Но никто не знает истины.

Кроме Тэйна. И тех, кто у него остался.

Интересно, сколько в нём самом родилось из того, что случилось с ней?

Тэйн встаёт, стряхивая пыль с ладоней, и ставит кувшин на землю. Смотрит на меня, чуть приподняв брови:

— Возвращаемся. Работы много.

А потом, будто между нами не было только что первой настоящей беседы, не о войне и не о магии, добавляет:

— Заберу тебя после ужина. Сегодня начинаем уроки стратегии, — его голос снова сдержан и отточен. — Большинство воинов учатся этому годами. У нас такой роскоши нет.

ТЭЙН

Что, блядь, только что произошло?

Ещё минуту назад мы просто тренировались, холодный воздух кусал кожу, весенний ветер шевелил траву у ног, а в следующую я уже выкладываю ей всю свою грёбаную жизнь.

Я не собирался говорить. Хотел лишь задать пару вопросов. Простых. Тактических. О её деревне. О семье. О детстве. Хотел понять, кто она под всей этой яростью и упрямством, чтобы лучше знать, как с ней работать.

С тех пор как она появилась на форпосте, она вся само напряжение и сдержанность. Потерянная, не собранная. Что неудивительно. С учётом того, в каком она была состоянии, когда прибыла… с учётом всего… любой бы почувствовал себя выбитым из реальности, узнав, что именно он — последняя надежда на спасение мира.

Она скорбит. Её штормит. И всё же она приходит каждый день. Рвётся, падает, поднимается. Продолжает идти вперёд.

Так что да. Я подумал, что, может, стоит немного отпустить. Добавить мягкости. Проявить интерес. Напомнить ей, что она не только Духорождённая, вписанная в карты войн и древние пророчества.

Я думал, если задавать правильные вопросы, показать, что слушаю, она начнёт доверять.

Только это. Просто расчёт.

Я не собирался открываться в ответ. Не собирался раздавать части прошлого, будто они ничего не значат. Не собирался произносить имя Кастиэля. Не собирался говорить о болезни отца. И уж тем более почти заговорить о ней.

Боги.

Я не говорю об этом.

Я вообще ни о чём не говорю.

Но она просто сидела, внимательная, настоящая и слова сами хлынули. Будто именно ей я всё это время хотел рассказать. И теперь сказал слишком много.

Я хотел, чтобы она доверяла мне, чтобы я мог подготовить её к войне. Не потому, что мне нужно, чтобы она понимала меня. Не потому, что я хотел вспомнить мальчишку, который жил до того, как долг и смерть превратили меня в… это.

Мне нужно отстраниться. Собраться. Вернуть контроль.

Потому что то, что происходит между нами, — опасно.

И всё же… рядом с ней я будто забываю, как хранить тишину.

Она направляется к казармам. В её походке лёгкость, уверенность, чуть заметное покачивание бёдер. Форма солдата сидит на ней слишком хорошо.

Твою маааааать.

Я сжимаю зубы и резко отвожу взгляд.

Хватит.

Мотаю головой, будто пытаюсь вытряхнуть из неё ненужные мысли.

Три глубоких вдоха. Этого должно хватить.

Раз. Два…

— Эй, брат.

Тяжёлая ладонь ложится мне на плечо, и я дёргаюсь.

— Да чтоб всех богов… — выдыхаю и автоматически тянусь к клинку у бедра. Пальцы касаются рукояти, прежде чем я узнаю̀ голос. Резко оборачиваюсь, нахмурившись.

Риан стоит за мной. Руку уже опустил. Брови чуть приподняты, то самое выражение, слишком знакомое. Внимательный. Вычисляющий.

Осуждающий.

— Остынь, — спокойно произносит он. — Чего ты такой напряжённый?

Дерьмо.

Риан замечает всё. Всегда.

А я… Я, который никогда не теряет самообладания, не смогу сейчас солгать. Всё, наверное, уже написано у меня на лице.

— Не подкрадывайся, — скрещиваю руки на груди, сжимая челюсть.

Он хмыкает, тихо, почти задумчиво. Всё ещё изучает. Слишком проницателен, как всегда.

Вот в чём его особенность. Он говорит редко, но каждое слово попадает точно в цель.

— Ты смотрел на неё, — он склоняет голову.