Игрушка для дракона - Евгений Владимирович Щепетнов

потом поднимается по пищеводу и просто начинает выливаться изо рта. Ты худеешь, так как есть не можешь, и постепенно понимаешь, что тебе кранты. Живешь с этой мыслью, привыкаешь к ней, но…невозможно привыкнуть к тому, что недавно еще здоровый и сильный мужичина — теперь ты труп, который скоро будет лежать на холодном прозекторском столе. И только одна мысль бьется в голове: «За что?! Ну, грешил, но не настолько, чтобы ВОТ ТАК! За что ты меня?!».

То же самое и у заболевших чумой. Люди понимают, что мертвы, хоть еще и шевелятся, и все, что они могут сделать — рыдать и молиться, надеясь на хороший прием в небесных чертогах. Это если веришь в загробную жизнь.

Мори не молилась. Она лежала, смотрела в небо, накрытая шерстяным одеялом, и тихо плакала, крепко сжав пухлые губы. Слезы лились из ее глаз, но она их не утирала, просто лежала и плакала.

Я сидел рядом, не пытаясь взять ее за руку, или что-то сказать. В душе моей было пусто и холодно, как в цинковом ведре, из которого выплеснули грязную воду. Меня душило чувство злобы на свое бессилие, а еще — захлестнула тоска. Вот умирает человек, которому я не был безразличен. Девушка, которая меня любит. Пусть я ее и не люблю…так, как любят тех женщин, прикосновение к которым бросает в жар, тех, ради которых ты готов бросить все на свете и помчаться на край света. За то время, что мы с ней вместе путешествовали в караване, я ее полюбил как…хмм…даже не знаю, как это выразить. Как сестру? Наверное, нет. Как подругу — веселую, суматошную, с которой приятно провести время и с сожалением расстаться. Чтобы встретиться вновь, и снова стебаться, обсуждая все на свете, не боясь, что тебя неверно поймут, не опасаясь, что тебе выговорят за плохие манеры, или за то, что ты как-то не так сказал. Если можно назвать женщину другом, так вот Мори таким другом и была.

Хмм…да, я тоже ее уже записал в покойники. «Была»! Она лежит рядом со мной на земле, и…уже — «была».

— Дочка, дочка…как же так, а?!

Караванщик встал на колени, обхватил голову руками и застыл, как памятник, олицетворяющий горе. А у меня комок встал в горле — хотелось выть, хотелось материться и кого-нибудь прибить! Только я найду себе друзей, только лишь расслаблюсь, думая, что все будет хорошо — и у меня все это отбирают! Сука ты, Создатель! Тварь ты поганая! Ненавижу тебя! Вначале отнял Айю, семью драконов, а теперь и эту девчонку?! Она ведь так хотела детей… Дурак я. Слово держал! Сейчас хотя бы знала, что такое любовь с мужчиной, а теперь…

— Я так хотела родить тебе наследника, папа… — вдруг ясным, чистым голосом сказала девушка — Прости, что не получилось. А Роба ты не обижай, он очень хороший. И слово свое сдержал…дурак! Внучка родится, назови ее Мори, ладно? Я тебя очень люблю, папочка. И тебя, Роб, люблю. Жалко, что все так вышло. Пап…я не хочу ТАК умирать. Не хочу гнить. Ты же знаешь, ничего нет поможет…сделай ЭТО, пожалуйста.

Спина отца затряслась, он закрыл лицо руками. Потом потянулся к ножнам, висевшим справа на ремне, ухватился за рукоятку кинжала. Шелеста клинка не было слышно, это ведь не кино. Тусклое серое лезвие с рисунком-узором дамасской стали выскользнуло из своего ложа и на несколько секунд зависло в воздухе.

— Прощай, Роб! Помни меня! — сказала Мори, глядя на меня ясными, серыми глазами, и клинок пошел вниз, туда, где часто-часто подымалась и опускалась грудь девушки.

Ее слова вывели меня из ступора. Включился боевой режим, и я перехватил руку караванщика, остановив клинок буквально в сантиметре от груди девчонки.

— Не надо! — хрипло сказал я, стараясь не раздавить руку мужчины.

— Отпусти! — срывающимся голосом ответил тот, задыхаясь от слез, хрипя, душась рыданиями — Дальше…будет…хуже! Надежды нет!

— Надежда всегда есть! — я опустился на колени рядом с Мори, и левой рукой отодвинул караванщика так, что он покатился по земле, будто деревянная кукла. А сам положил руки на грудь Мори и сосредоточился.

Я не знал, что делаю — мог только догадываться. Я вспомнил, как Айя говорила, что лечебная магия сродни магии земли, той, что владеют драконы, и что те, кто овладел магией земли, могут лечить живых существ. Ведь на самом деле человек, или другое живое существо ничем не отличается от каменных статуй, или от дерева — он так же как и они сделан из маленьких частичек, которые расположены упорядочено. И лечение живых существ сродни формированию статуэток из камня — надо увидеть структуру, и разглядеть в ней ущербные, больные места. И…поправить их. Да, не все владеющие магией земли умеют лечить — для этого нужны способности, но все-таки в этом нет ничего невозможного. Главное — понять систему, и научиться ее контролировать.

Я инженер. Для меня нет ничего сложного в том, чтобы понять схему какого-нибудь прибора, прочитать чертежи, которые мне принесли. И когда в боевом режиме коснулся груди Мори, я…УВИДЕЛ. Увидел ее всю — потоки крови, которые текли по телу, увидел насос, который ее перекачивает, увидел внутренние органы. Я мог рассматривать их по отдельности, и все сразу — как схему, как контур. И само главное — я смог увидеть те места организма, которые функционировали неверно.

Что я делал, как делал, не знаю. Я ХОТЕЛ исправить, убрать то, что делает участки организма красными, будто отмеченными специальным маркером, и я ЭТО убирал. Просто желанием, просто своей волей, своим отчаяньем, зашкаливающим за самую верхнюю красную черту. Я не мог отпустить девчонку. Моего единственного друга, оставшегося в этом мире. Наверное — единственного. И моя ярость, мое отчаяние помноженное на желание спасти девочку, придавало мне силы и раздвигало границы разума.

Это длилось целую вечность — часы, дни, месяцы. Я чувствовал, как по моей спине течет ручеек пота, как болят колени, которыми я стою на чем-то жестком. А когда закончил, понял — девушка будет жить. С ней все будет нормально.

Мори спала — розовая, довольная, с улыбкой на губах. Немного похудела, щеки ввалились, а в остальном — вполне здоровая девушка без каких бы то ни было следов болезни.

Оказалось, что прошло всего…минута, две? Пять минут? Не знаю, но только отец Мори еще не успел подняться — застыл, опираясь на правую руку, и смотрел на меня не двигаясь, с выражением ярости и злобы на перекошенном лице.

Рраз!