Быть собой: новая теория сознания - Анил Сет

лишен обратной связи, то есть нейроны в хроматофорной доле, судя по всему, не создают внутреннюю копию сигналов, отправляемых к хроматофорам кожи. Центральный мозг, возможно, даже не знает, что делает кожа[349].

Все, что из этого следует с точки зрения восприятия осьминогом мира и себя в нем, у нас просто не укладывается в голове. Твоя собственная кожа меняет цвет, но эти изменения не учитываются не только зрением, но и мозгом? Ряд приспособлений подчиняется исключительно местному контролю — например, конечность ощущает непосредственно окружающую ее среду и меняет внешний вид без участия центрального мозга. Антропоцентричное представление о том, что мы видим и чувствуем все, что происходит с нашим телом, здесь отказывает. Неудивительно в таком случае, что от осьминогов не дождешься прохождения зеркального теста.

Осьминогов объединяет с млекопитающими и другими позвоночными ряд других классических сенсорных модальностей помимо зрения. У осьминогов есть обоняние, осязание и вкус, имеется и слух, правда не очень острый. И тут тоже найдется чему поразиться, поскольку осьминоги ощущают вкус не только элементами ротовой полости, но и присосками[350]. Это в очередной раз указывает на заслуживающую внимания децентрализацию разума этих существ.

Особенно трудно поддается осмыслению концепция децентрализованного сознания, когда речь идет о чувстве обладания телом. Как мы помним из главы 8, у человека на эту составляющую сознательного «я» на удивление легко воздействовать, обманом заставив мозг изменить байесовское наиболее вероятное предположение о том, что является, а что не является частью тела. Если даже нам, людям, имеющим всего по четыре конечности с несколькими сочленениями на каждой, довольно непросто отслеживать происходящее с нашим телом, то перед осьминогом с его восемью невероятно гибкими щупальцами, сворачивающимися и разворачивающимися в разные стороны одновременно, задача стоит запредельно сложная. И поэтому контроль точно так же, как ощущения, частично отдан на откуп конечностям. Щупальца осьминога ведут себя как полуавтономные живые существа: отрезанная конечность на протяжении какого-то времени после отделения от тела способна выполнять сложные последовательности действий, например хватать куски пищи.

На фоне совокупности этих степеней свободы и децентрализованного контроля очень бледно выглядят попытки любого центрального мозга обеспечивать единое, цельное восприятие того, что является, а что не является частью управляемого им тела. Осьминогов это, возможно, вообще не волнует. Не исключено, что бытие осьминогом, каким бы странным нам это ни показалось, в принципе не подразумевает чувства обладания телом в том смысле, в каком это относится к человеку и другим млекопитающим.

Это не значит, что осьминоги не отличают «себя» от «других». Определенно отличают — без этого им не обойтись. Прежде всего им нужно не запутаться в самих себе. Присоски на щупальцах рефлекторно цепляются едва ли не к любому оказавшемся в досягаемости объекту, кроме щупалец и туловища самого осьминога. Это значит, что осьминоги умеют каким-то образом различать принадлежащее их телу и не принадлежащее.

Как выясняется, эта способность опирается на простую, но действенную систему самоузнавания, основанную на вкусе. Кожа осьминогов выделяет определенное химическое вещество, которое служит для распознающих его присосок сигналом не прикрепляться. За счет этого осьминог и различает, что в этом мире принадлежит его телу, а что нет, даже не зная, где именно располагается его тело в пространстве. Это открытие было сделано в ходе серии, прямо скажем, жутких экспериментов, в которых исследователи протягивали отрубленным осьминожьим щупальцам другие отрубленные щупальца с кожей или без кожи[351]. Отрубленные щупальца с готовностью присасывались к тем, с которых кожа была снята, и ни разу не ухватились за оставшиеся целыми[352].

Что это означает применительно к ощущению телесности осьминогом, нам, млекопитающим, трудно вообразить. Осьминог как целое может иметь самое смутное представление о собственном теле и его местоположении, хотя сам он вряд ли ощущает это восприятие как смутное. При этом может оказаться вполне уместно говорить о том, «что значит быть щупальцем осьминога».

* * *

Осьминоги сильно раздвигают границы наших интуитивных представлений о том, насколько сознание животных может отличаться от человеческого. Однако, перескочив от обезьян к головоногим, мы пропустили огромную массу остальной фауны. Вдали от надежного берега сознания млекопитающих раскинулись бескрайние просторы потенциальной осознанности у самых разных видов, от попугаев до одноклеточной инфузории-туфельки. Окинув взглядом эти просторы, давайте вернемся к более фундаментальному вопросу о вероятных кандидатах на обнаружение какого бы то ни было сознания среди животных, то есть о тех, у кого «свет горит», даже если это едва заметный проблеск[353].

Довольно перспективной кандидатурой на роль обладателей способности отдавать себе отчет в чувствах и ощущениях выступают птицы. Птичий мозг, несмотря на существенные отличия, по своему устройству довольно близко сопоставим с корой и таламусом мозга млекопитающих. Кроме того, многие виды птиц поражают интеллектом[354]. Попугаи умеют считать, какаду танцуют, голубая кустарниковая сойка запасает корм в укромных местах в расчете на свои будущие потребности. Но даже если эти примеры проявления ума и указывают на возможное наличие сложных состояний сознания у некоторых птиц, не будем забывать, что интеллект нельзя рассматривать как показатель осознанности. У птиц, не умеющих говорить, танцевать и запасать корм, тоже вполне может обнаружиться сознательный опыт[355].

Чем дальше от надежного берега мы отплываем, тем более схематичными и разрозненными становятся свидетельства и тем более осторожными выводы о наличии сознания[356]. Теперь нам лучше руководствоваться в этих выводах не сходством с мозгом и поведением млекопитающих, а концепцией животного-машины (моей версией, а не картезианской), которая возводит происхождение и функции сознательного восприятия к физиологической регуляции и сохранению целостности организма. Из этого следует, что искать свидетельства осознанности нужно в реакции животных на предположительно неприятные и болезненные события.

Эта стратегия оправдана не только в научно-исследовательском отношении, но и в этическом. Решения о защите и обеспечении благополучия животных должны основываться не на их сходстве с человеком и не на преодолении произвольно назначенного барьера когнитивных способностей, а на способности страдать и чувствовать боль[357]. И хотя возможности для страданий у живых существ практически безграничны, самые распространенные, скорее всего, включают базовую угрозу физиологической целостности.

Насколько позволяют судить исследования, свидетельства адаптивной реакции на неприятные и болезненные события представлены среди животных видов довольно широко. Большинство позвоночных (то есть животных, имеющих хребет) стремится выхаживать поврежденную часть тела. Даже крохотные рыбки данио-рерио готовы заплатить свою цену, чтобы утолить боль от травмы, перемещаясь из привычной естественной среды в голый ярко освещенный аквариум, вода в котором насыщена анальгетиком. Следует ли из этого, что у рыб есть сознание (учитывая к