Крылья рока - Роберт Асприн

Шальпы. Бога. «Полусмертный» — назвал его Вашанка. А значит, полубог. Да, Ганс был полубогом.

Во имя Десяти Преисподних, как я могу жить с этим?

Во имя Одиннадцати Преисподних, как я могу жить, если исполняется любое мое желание? Любое, какое захочу, — это уже начинает наскучивать!

Ганс пришел домой, в свою комнату, и она была там, маленькая, прекрасная, совершенно беззащитная в своей наготе, с улыбкой усевшаяся при его появлении в кровати и протянувшая к нему точеные руки. Мигнариал, малышка Мигнариал, дочь женщины, которую Ганс любил, подспудно желая, чтобы она была его матерью.

— Дорогой! Я думала, ты никогда не придешь!

Ганс обернулся, чтобы закрыть дверь, и сделал вид, что ему пришлось повозиться с замком, на самом деле борясь со своими мыслями и чувствами.

Тогда девушка выскользнула из постели, подошла к нему.

Стройная, как ива, обнаженная, она была прекрасна в мягком свете яркой луны, что со смелой улыбкой заглядывала в окно.

Неспособный противостоять ее близости и зовущим рукам, Ганс шагнул в объятия девушки, и с поцелуями его пальцы прошлись по всей ее спине, от затылка до попки и обратно. Оба дрожали, сгорая от страсти.

— Мигни, Мигни.., что ты здесь делаешь?

Улыбнувшись, она прижалась к нему, потерлась носом о грудь.

— Тебе известно, что я делаю здесь.

— Пожалуйста.., почему ты пришла. Мигни? Почему сегодня?

Что заставило прийти тебя.., сегодня вечером?

— Просто я хочу быть с тобой, дорогой.., быть твоей.

Ганс зажмурился. О проклятье, проклятье. Шесть других вопросов получили столь же приятные, но не удовлетворившие его ответы. Все, как обычно. «Она не имеет об этом ни малейшего представления и, возможно, даже не хочет этого, — с нарастающим отчаянием подумал он, — она здесь, потому что я пожелал — и Ильс прислал ее, вот и все, и я чувствую себя.., я чувствую себя так.., так погано!»

Девушка расстегнула и сняла его пояс с ужасными ножами, аккуратно уложив все на старый бочонок, который Ганс использовал в качестве ночного столика. Повернула голову, глядя на него поверх плеча. Ганс с трудом сглотнул, затем еще раз. Он чувствовал себя настоящим чудовищем, исчадием ада.

Девушка повернула к нему лицо, держа руки за спиной, опустив голову, выставив грудь и покачивая бедрами скорее как маленькая девочка, чем соблазнительница. Однако глаза ее и голос принадлежали отнюдь не девочке:

— Ты хочешь меня Ганс?

— Ильс и Эши, кто может не хотеть тебя, Мигни? Я…

В данных обстоятельствах говорить этого не стоило — радостная улыбка озарила лицо девушки, она бросилась к нему, обвила пуками. Ганс стоял не шелохнувшись, одной рукой обнимая Мигнариал, кусая губы и желая: «О Боже! Хочу, чтобы, если я когда-нибудь пожелаю умереть, это не рассматривалось как желание!»

— О, — прошептала Мигни, обнаружив, что прижимается к крайне возбужденному символу мужского естества. Ее руки сплелись сильнее, она еще крепче прижалась к Гансу.

Он погладил ее густые очень мягкие волосы. Откровение и вдохновение разом посетили его, и он тихо произнес вслух:

— Ах, Мигни, Мигни.., хочу, чтобы ты захотела укутаться в мой новый красивый плащ и просто поговорить со мной.

— Возможно, это прозвучит ужасно, — сказала девушка, по-прежнему прижимаясь к его груди, — но знаешь, чего я хочу?

Да, он знал.

Девушка смотрелась прямо-таки опасно-соблазнительно в этом темно-вишневом плаще, особенно сидя, поджав под себя ноги (внутри плаща, благодарение богам). Да, конечно же, она помнила, что сказала ему о коричневом с крестиками горшке.

«А разве он не помнит?» — «Да». — «И он оказался полезным?» — «Да». — Он рассказал ей об этом в ту же ночь, и она была поражена, узнав, что он вызволил могущественного и, судя по всему, бессмертного Темпуса. Но ее вовсе не удивил тот факт, что она спасла Гансу жизнь.

— Это в крови у С'данзо, Ганс. Ты должен знать, что они никогда не говорят клиенту, если видят его смерть. Никогда. С'данзо не смеют вмешиваться в судьбу клиента и предначертанное богами иначе, чем советуя ему быть осторожнее.

Девушка сидела, обхватив одной рукой поджатые ноги, другой сжав его запястье, и не смотрела на юношу, прислонившегося к подоконнику. Ганс задвинул занавески, и в комнате воцарился полумрак, но никак не ночная темень.

— С другой стороны.., в отношении тех, кого мы любим, мы, С'данзо, не можем хорошо Видеть, потому что в дело оказываются вовлечены наши чувства — тебе это известно, дорогой? Но!

Иногда мы можем Видеть опасность, часто бессознательно, и Видеть, что именно должен сделать любимый человек, чтобы избежать ее или.., э.., справиться с ней.

Ганс заморгал. Она говорит, что любит меня.., любит уже год?

О! О Боже!.. Ильс, Ильс, бог моего от.., хм! — моей матери, Бог богов.., я хочу знать, правда это или нет! Или нет, спрашиваю я!

— Ну вот.., я высказалась. Теперь ты знаешь, Ганс. О, Ганс. Теперь ты знаешь… Я люблю тебя, люблю тебя, о, люблю тебя долгие годы — с того самого момента, как впервые увидела тебя совсем еще девочкой.

Ганс сглотнул. Он чувствовал себя словно таявший воск, перед глазами у него все плыло. Меня! Порожденного Тенью! Кто когда любил меня?! Это самое большое, чего я желал — думая, что, когда это произойдет, если это вообще произойдет, я узнаю, что это настоящее.., но я ведь не узнаю этого наверняка, мне придется проверять и проверять, чтобы не стало больно…

Ганс попытался незаметно смахнуть со щеки не по-мужски стыдно блеснувшую слезу. Как только ему удалось это, не выдержал другой глаз. «Надеюсь, она не заметит», — думал Ганс, даже не вспоминая о силе желания.

Он задавал ей вопрос за вопросом о деле Ильса-Эши-Вашанки.

Девушка совершенно ничего не помнила. Ей действительно приснился жуткий сон о том, что она навеки потеряла Ганса, когда он оказался в объятиях богини, и она проснулась в слезах. Мать сидела рядом и успокаивала ее, убаюкивала, говорила нежные слова и в конце концов убедила, что все это глупости, невозможные и не правдоподобные.

«Ну конечно», — подумал Ганс и сказал:

— Меня! С богиней? О, Мигнариал!

— Знаю, — ответила девушка, метнув на него взгляд и также стремительно отведя глаза. — Но мы не можем управлять нашими снами, иногда они бывают такими правдоподобными!

Ганс, сглотнув, успокоил ее:

— Конечно же, это только сон.

Девушка пристально посмотрела на него:

— Что?

— Я сказал, — повторил он, собирая все силы, чтобы взглянуть ей в глаза и произнести эти слова, — что, конечно же, это сон.

Ты не можешь быть здесь, в моей комнате. Ты не можешь ждать меня, обнаженная, в моей постели. Так не поступают С'данзо, это недостойно твоей замечательной матери и.., самое главное, Мигни, это не ты. Ты никогда не сделала бы такого. Это.., это недостойно тебя. Это не то, чего хочу я и хочешь ты — не сейчас, не так. Это несовместимо с твоей гордостью и честью.