Королева Тирлинга (ЛП) - Эрика Йохансен

Его сердце беспокойно билось. Он, казалось, ощутил внезапную лёгкую боль в животе чуть пониже пупка. Он не мог убедить себя в том, что это всего лишь его воображение, но и не мог увериться в обратном. Надо атаковать Торна сейчас, пока то, что было внутри него, не проявит себя в полной мере. Но Торн теперь был готов, и у Джавеля не было преимущества.

― Я не наказывал их, ― повторил чиновник. – Я просто объяснял им ситуацию и отпускал их на все четыре стороны. Потому что это бизнес. Этих людей ввели в заблуждение, но они не нанесли ущерб клеткам, лишь напугали лошадей, а это можно быстро уладить. Задержка длилась не более пяти или десяти минут. Я не наказываю за ошибки, по крайней мере, не за первые.

― Но остальные пять...

Торн наклонился вперёд, его глаза нехорошо светились опасной неподкупностью, и Джавель ясно почувствовал действие яда: глубоко внутри желудка что-то сжалось как при несварении. Это было немного неприятно, но стражник ощущал, что боль может стать сильнее и довольно скоро.

― В остальных пяти случаях меня не хотели слушать. Посмотрев этим людям в глаза, я осознавал, что могу вечно распинаться перед ними, но они всё равно пойдут за моими клетками. Проиграв, некоторые не понимают или не желают понимать, что игра уже проиграна.

Джавель ненавидел себя за то, что спрашивает это, но не мог удержаться.

― Что ты с ними сделал?

― Они послужили наглядным примером, ― ответил Торн. ― Некоторые испытывают трудности с математикой, но наглядный пример быстро помогает им всё усвоить. Конечно, я сожалел, что это было необходимо...

«Да уж конечно, ублюдок, ― подумал Джавель. ― Как пить дать».

― ... но так уж вышло. И ты будешь поражён, узнав, как быстро эти примеры заставляли людей вести себя смирно. Взять тебя, к примеру...

Медленный терпеливый голос Торна был просто невыносимым. Джавель почувствовал, словно он опять заперт в учебном кабинете: он старался забыть это ощущение с тех самых пор, как убежал из дома в двенадцать лет. Посмотрев на альбиноску, стражник встретил прямой пристальный взгляд её невидящих глаз и быстро отвернулся.

― Ты намеревался схватить свой нож и прикончить меня. Как будто я не был готов ко встрече с тобой ещё вчера. И позавчера. Как будто я не был готов к этому с того дня, как появился на свет.

Джавель вспомнил один слушок, однажды донёсшийся до него: о том, что мать Торна работала проституткой в Кишке и продала своего сына работорговцу спустя всего лишь несколько часов после его рождения. Живот Джавеля опять скрутило, на сей раз сильнее, словно кто-то просунул руку ему в пупок, взял внутренности в кулак и сжал, превращая их в кашу. Он откинулся назад, медленно дыша и пытаясь вспомнить план действий, но боль здорово поумерила его пыл, подогретый виски. Он всегда боялся боли как ребёнок.

― Так что теперь, Джавель, вопрос в том, хочешь ли ты по-прежнему напасть на меня или поговорить о деле?

― Поговорить о деле, ― выдохнул стражник.

Все мысли о ноже улетучились: сейчас он не мог думать ни о чём, кроме противоядия. Столько раз он ночью возвращался домой, вдрызг пьяный, с трудом слезая с лошади и подумывая покончить со всем этим. Теперь же он был удивлён, насколько сильно ему хотелось жить.

― Хорошо. Давай поговорим о твоей жене.

― При чём тут она?

― Она жива.

― Чушь! ― рявкнул Джавель.

― Это правда. Она жива, и ей хорошо в Мортмине. ― Торн склонил голову набок, словно делая акцент на своих следующих словах. ― Довольно-таки хорошо.

Стражник поморщился.

― Откуда ты знаешь?

― Просто знаю. Я даже знаю, где она.

― И где же?

― Думаешь, я стану раскрывать все свои карты? На данный момент, страж Ворот, тебя должно заботить не это, а то, что я точно знаю, где она, и – что важнее – могу вернуть её обратно.

Джавель воззрился на Торна с ошеломлённым видом. Откуда-то из глубин его памяти всплыло то, что ему хотелось вспоминать меньше всего: день рождения Элли девять или десять лет назад. Она упоминала, что хотела бы получить в подарок ткацкий станок, поэтому он пошёл в женский магазин и купил парочку таких станков, показавшихся ему вполне качественными и приемлемыми по цене. Элли с виду была в полном восторге, но в последующие месяцы оба ткацких станка не покидали её швейной корзины. Джавель ни разу не видел, чтобы она ткала, и был слишком озадачен и обижен, чтобы спрашивать её о причине. Это было непохоже на неё, ведь она признавалась в том, что была ребёнком, которому всегда хотелось играть с новыми вещами, как только они попадали домой.

Но затем, спустя шесть месяцев после дня рождения, она взяла ткацкие станки и начала работать на них, мастеря шапки, перчатки и шарфы, а позднее свитера и одеяла. Не самого большого жалованья Джавеля всегда хватало на то, чтобы покупать материал для жены, и к тому времени, как выпал её жребий, она уже ткала большую часть их зимней одежды, которая была тёплой и удобной. После того как Элли увезли в Мортмин, Джавель всё никак не мог упаковать её вещи, и её швейная корзина по-прежнему стояла у камина, а на станках висела незаконченная шапка. Ему нравилось смотреть на эту корзину, полную заготовок: казалось, что Элли просто ушла погостить к родителям и в один прекрасный день вернётся. Порой, напиваясь особенно сильно, он садился напротив камина, ставя корзину себе на колени, и это помогало ему засыпать. Он бы никогда никому не смог рассказать об этом.

Но он всё ещё переживал по поводу тех шести месяцев. Когда Элли забрали, Джавель нанял женщину, которая стала убирать в доме и заниматься стиркой. Спустя несколько недель он взял швейную корзину, показал этой женщине ткацкие станки и спросил, что с ними было не так. Вот таким образом Джавель и узнал, что это были вовсе не ткацкие станки: он купил своей жене вязальные спицы. Ткачество и вязанье были двумя разными вещами, и хотя он знал это, объяснить эту разницу он бы не смог.

И Элли, которая обычно сразу говорила ему, если он делал что-нибудь не так, на сей раз не сказала ни слова, учась вязанию в течение шести месяцев, пока он был на работе. У Джавеля было много поводов для сожаления, связанных с женой, и каждый день к ним добавлялись новые, но одним из самых больших и странных сожалений было то, что он так и не узнал про вязальные спицы до её отправки в Мортмин. Порой, просыпаясь утром в их общей кровати (на всё той же стороне, потому что он не мог больше спать на стороне Элли, словно задыхаясь там), Джавель думал, что мог бы отдать всё на свете, лишь бы Элли узнала, что он понял свою ошибку с вязальными спицами. Ему казалось жизненно важным то, чтобы она узнала, что он понял это.