Роковая награда - Игорь Пресняков

Ох, чиво только не было! Попомнить – так сердце заходится. Это, вишь ли, нонче свобода да воля вышли, а бывало – смута революционная в пятом и шестом годе; голытьба принялась усадьбу помещичью громить, палить хлеба зажиточных.

У нас, надо тебе сказать, жили крепкие кулаки – Зосимовы, Крупенины, Удальцовы. Я всех мирил, уговаривал. Наконец отменил царь пакостные выкупные платежи [110], каратели извели зачинщиков бунта. Только утихомирилась деревня – новая беда! Столыпин разрешил выход из общества. Не все шло гладко да по маслу, мил человек. Хотя бездельники да авантюристы покинули мир, отрубников Зосимовых и Удальцовых людишки невзлюбили [111]. Я остался с народом, за журавками в небесех не гнался… С годами угомонились страсти-мордасти, начали жить да добро наживать. Ан, нет! На тебе – война, революция, братоубийство…

Поначалу революцию-то мы привечали – дала власть землицу, сынов вернула с империалистической. Николай мой вернулся с полным Георгием!.. Апосля прислали в село комбед [112] и продотряды. Ну и полилась кровушка! Я зарыл денюжки в саду, отдал властям положенный хлеб и примирил народ, заодно и рощицу барскую прибрали к обществу. Однакось Господь наслал новые беды – стали проходить через село военные части, белые и красные. Кажный норовил взять лошадей и фураж, кажный агитировал биться за его войско. Ох, тут мужики мои и забунтовали! Не признавали никого, акромя схода.

А сход-то кто? Я, Лапшинов, во главе схода! Все шишки на меня. То беляки приходят с нагайками, то чекисты с револьверами – всем я плох стал. Бунтовали мы, покуда власть сама не поклонилась крестьянину и объявила нэп. Таковские, мил человек, пироги, – заключил Прокопий Степанович и допил давно остывший чай.

– Грустная, но интересная повесть, – проговорил Андрей. – А скажите, кто же сейчас правит в Вознесенском?

– Как и положено, Совет! – хмыкнул Лапшинов. – Или, по-нашему, третий Совет.

– Почему «третий»?

– Потому как первый Совет, состряпанный комбедовцами, мы разогнали сами; второй, самочинный вознесенский, распустили по боязни злобы беляков. Так что нонешний Совет – третий.

– И кто в него входит?

– Уважаемые селяне: Лапиков, я, Богров, младший Зосимов (старшего-то чекисты повесили, как и всех Крупениных и Удальцовых), Быстрова Ляксевна. Председательствует Рыжиков Ванька, справный малый, Федькин однополчанин, большевик. Его из уезда прислали.

– Что же, простите, решает Совет? – не унимался Андрей.

– Дела житейские, что и сход: дележку земли, помогает беднякам, утверждает наши артели, подновляет дороги и мосты, следит за порядком, выдает окладные листы [113], – рассказывал Прокопий Степанович.

– Когда мы приехали, нас встретил вооруженный сторож, – заметил Андрей.

– Сергеич? Да, у нас самооборона уже седьмой год, я сам придумал. Службу несут все мужики по череду, – довольно улыбнулся Лапшинов. – Ну так вот, Совет-то третий и есть самый полезный. Отстроили село после пожару, возвели плотину, мост, учредили молочный кооператив, две артели…

– Артели?

– Они, родимые. Одна – «Вознесенская молотилка», внучка артели барыни, другая – «Ягодка» – по сбору лесных ягод, грибов и трав лечебных.

– Первой наверняка вы, по старой памяти, руководите, – предположил Андрей.

– Нет, выбрали Николу. Он – человек заслуженный, кавалер Георгия, красноармеец, – хитро подмигнул Прокопий Степанович.

– А Совет? Помогает артелям?

– По-разному. В Совете нет единству. Возьмись, Лапиков, Богров да Рыжиков – частенько голытьбу защищают, потому как сами голодранцы. Работать не любят. У них, вишь ли, ячейка большевистская на троих, да пятеро подпевал из комсомолистов, таких же оборванцев. К ним в гости Гепеу наведывается из уезда, вынюхивают да высматривают, подбивают церковь закрыть. Однако ж мы не даемся, но и не ругаемся с властями. Уезд – он что? Он давит на Рыжикова – давай, мол, Ванька, организуй коммуну, совхоз. А мы им: у нас и так коммуна, чай, обществом живем! Они: боритесь с кулаками, у вас, мол, Лапшинов – кулак, Зосимов – кулак, Грязнов – и тот кулак. Это Грязнов-то! Который до революции бедняком слыл! Ну, разжился мужик, корячился до седьмого поту, дочек в девках держал до седого волоса, чтоб работали на семью, а теперича, вишь, – кулак! Вот что Ванька Рыжиков сделал доброго – так эта «народный дом». Отгрохал строение, скажу тебе, знатное! Теперича и зимою, и летом есть где народу собраться – вона хоть концерту вашу поглядеть. В общем, живем мы нонче неплохо – урожаим, множим артельскую казну; в лаптях, глянь-кось, в улице мужика не увидишь! Обулись в хром да в юфтю. Дали бы жить, а уж мы разживемся и народ наш многострадальный прокормим, – закончил Лапшинов и вдруг спохватился. – Эка, заболтались! А баня-то? – Он повернулся к двери и крикнул. – Ваньша! Поди-ка, внучек.

Явился босоногий Иван в исподней рубахе и летних брюках.

– Сходи-ка, родимый, поддай парку да ублажи гостя, – распорядился Прокопий Степанович.

– Ладнось, деда, – широко улыбнулся Иван и вышел в сад.

– Покладистый парень, – кивнул вслед внуку Лапшинов, – только обженился рано, ему вить всего-то двадцать годков.

Андрей пожал плечами.

– Сам-то, Андрей Николаич, семейный али как? – поинтересовался Прокопий Степанович.

– Пока не довелось, – скромно ответил Рябинин.

– Пора! Лета подходящие, положение есть, мужчина ты видный и с разумением, я сразу приметил.

Андрей хотел что-либо ответить, но в доме раздался шум, дверь распахнулась, и взору чаевников предстал растрепанный и запыхавшийся от бега Меллер.

– Все! Конец! – крикнул Наум и, бросившись на терраску, повалился на грудь Андрея.

Табурет скрипнул под двойной ношей, – Андрей в недоумении принялся спрашивать Меллера о причине его состояния. Наум спрятал голову на груди приятеля и заревел, поливая рубаху Андрея горячими слезами. Рябинин вопросительно посмотрел на Лапшинова – тот округлил глаза и открыл рот. Оторвав от своей груди голову Меллера, Андрей крикнул ему повелительно:

– Наум! Немедленно прекрати и скажи, что стряслось.

Красная, влажная от слез физиономия Меллера морщилась, он всхлипывал и, выдувая пузыри, бросал непонятные фразы:

– Они… Они… погубили-и… а-а-а! Погубили, изверги-и-и… Кончено, все кончено, Андрюша! А-а-а…

– Перестать! Живо! – рявкнул Рябинин.

Меллер оторопел и испуганно похлопал глазами, затем оглянулся и увидел Лапшинова.

– Все они! Они, изверги, темное несознательное племя! – заорал Наум, тыча пальцем в сторону Прокопия Степановича. – Каннибалы! Зверье!

Андрей схватил Меллера под мышки, бросил на свободный табурет и, закатив пощечину, деловито спросил:

– Так что случилось, Наум?

Меллер прекратил орать, поглядел на Андрея исподлобья, по-волчьи, и, схватив со стола недопитый рябининский чай, в один присест выпил его.

– Извините, – прошептал Меллер, сплевывая на пол чаинки. – Понимаешь, Андрюша, крестьяне прервали просмотр картины, изорвали пленку и меня пытались побить, но… я убежал.

Тут Андрей заметил, что за шиворотом Меллера торчит кусок кинопленки.

– Минуту, Наум. Не горячись и расскажи по порядку, – строго сказал он.

– А что рассказывать? Начали показ, они, ну, крестьяне эти, смотрят. Как пошла сцена с расстрелом убийц девушки – они бросились ко мне и учинили дебош. Наши принялись их успокаивать, да куда там! Я пустился наутек и…

– Какую же картину ты им показал? – осознав смысл произошедшего и еле сдерживаясь от гнева, спросил Андрей.

– Как какую? «Вандею», – простодушно ответил Меллер и шмыгнул носом.

– Наум, ты… – Андрей осекся и бросил Лапшинову: – Прошу прощения… идиот! Тебя что просили прокатать? Городскую хронику! А ты, болван ты этакий, привез «Вандею»?

– Она же лучше, – упавшим голосом парировал Меллер.

– Лучше?! – взревел, выходя из себя Андрей. – Показывать фильму о классовой борьбе в селе, потерявшем в такой же борьбе сотни человек! Как ты посмел? Где твоя хваленая пролетарская, или творческая, или, черт ее знает, какая совесть?

Рябинин махнул рукой и отвернулся к саду. Меллер тихо заплакал:

– Я не подумал, Андрюша… Что же теперь делать? Копию уничтожили, гады, ой, я хотел сказать… сельские жители.

– Других копий нет? – не оборачиваясь, спросил Андрей.

– Только… в губкоме, в отделе культуры, туда отдавали… на рецензию, – сквозь слезы проговорил Наум.

– Выпросишь, – отрезал Андрей и, повернувшись к Лапшинову, принялся объяснять. – Видите ли, Прокопий Степанович, он привез не ту картину. Хотели о городе, а получилось о революции во Франции, с неприятным эпизодом расстрела крестьян. Ваши односельчане разозлились и побили автора.

Старик кивнул, налил в рюмку сливовой настойки и подошел к Меллеру:

– Выпей, сынок, и не убивайся. Сымешь новую фильму, какие твои годы! А я пойду своих утихомирю… Выпей.