Роковая награда - Игорь Пресняков

– В самом деле, загляните! Поболейте за наших! – заголосили другие.

– Благодарю за приглашение, буду непременно. Где и когда состоится матч?

– На городском стадионе, в три пополудни, – объявил Корнуков.

– Это за парком, в другую сторону от дома вашей девушки, – с улыбкой добавила Машукова.

– Договорились, – немного смутившись, кивнул Андрей.

«Похоже, весь завод знает о моих отношениях с Полиной, – шагая в сторону трамвайной остановки, думал Андрей. – Пусть себе знают что хотят, между нами нет ничего постыдного. Полина… Когда я думаю о ней, сердце переполняется радостью и мальчишеским восторгом. Думать не хочется, хочется просто жить. Наверное, в этом и есть счастье жизни – в ее легкости, в любви. Стоит ли цепляться за лживое прозябание ради хлеба насущного, суетных мирских страстей и пустых удовольствий?..»

Он увидел приближающийся трамвай. До остановки было далековато, бежать же совсем не хотелось. «Пройдусь пешком», – решил Андрей и свернул на улицу Красной армии.

Полина не выходила из головы. «Как она красива! Разговор с ней – словно бесконечный танец жеста: поворот головы, вскинутые вверх брови и взгляд! Глаза полны лукавства и огня, волнующей мечтательности и непонятной прелести. Ее губы пленительны желанием, улыбка ослепляет и обвораживает, волосы пахнут страстной негой весенней ночи! Помнится, мы исполняли с ней танго, хотя танго – не ее танец. Она была бы хороша в мазурке, вихревой, игривой, прелестно кокетливой. Танго больше соответствует Светлане – томное, опьяняюще ароматное, со взглядами исподлобья, надрывное в трагичности порочной и скоротечной любви… А вот такие танцуют кадриль и падеспань!» – улыбнулся Андрей, взглянув на встретившуюся девушку с простоватым лицом.

«Ужасно, нестерпимо, до зевоты надоели покорные девицы, те, что восторженно молчат, даже если мужчина сто крат не прав. Может, у них и недурной характер и чудесная душа, может, они рассудительны и домовиты, только скучно с ними. Конечно, справедливая вещь – равенство, однако в умах равенства не установишь. Как я ни пробовал подменить несхожесть миропонимания женской привлекательностью – не получалось.

Нужно быть терпеливым и упорным, как Николай Шереметев, чтобы полюбить крестьянку Жемчугову, воспитать в ней аристократку по духу и способу мыслить. Опять же, этакая пассия должна стать достойной любимого мужа. А у нас? Какое там! На уме – разве что комсомольские собрания, кружки политграмоты и дурацкие пересуды. Они стремятся к одному – быть равными. Смешно, но верна-таки народная мудрость о том, что гусь свинье не товарищ! Вот Полина… Ум ее быстр и не подчиняется чужому влиянию… Светлана Левенгауп тоже не обделена умом, но ее мозги так засорены светской несвободой. Хотя красавица! Но чересчур напориста в своей порочной любознательности.

А все же хороша… И Решетилова – без сомнений, умница и талант, однако явно страдает жаждой самовыражения! Этакий пассеизм [108] по заплеванному, обговоренному до хрипоты декадансу, с приправой демократических свобод. А втроем они милы и притягательны, будто хрестоматийные физические подковы».

Впереди показались ресторан «Ампир» и казино «Парадиз». Заведения выглядели безлюдными – время ночных развлечений еще не наступило. По панели прогуливалась парочка постовых милиционеров. Их вид произвел в душе Андрея легкую, но ставшую привычной настороженность.

«Самое-то смешное в том, что и я Полине не совсем уж пара! Бывший классовый враг, лихоимец, темная личность. Ее аристократичность – амплуа теперешних хозяев жизни, партийной элиты. Ежели я – уродливый осколок прежней эпохи, она – шедевр и образчик новой, правда, образчик нетипичный. А может, в этом и состоит окончание войны миров? Может, любовь примирит нас и сословные счеты уйдут в небытие?»

Словно в поисках ответа, Андрей пристально поглядел на выплывающее из-за угла здание гостиницы «Республиканская». У крыльца – сумятица экипажей и авто, над дверями – лозунг: «Привет делегатам губпартконференции!»

«Ах да! Завтра же открывается конференция. Совсем забыл. А сегодня съезжаются делегаты. Вот они – посланцы партячеек уездов и волостей, счастливые встречей с соратниками. Вечером их поведут на концерт, а утром – заседание, доклад Луцкого…»

– Па-берегись! – крик извозчика прервал мысли Андрея – прямо под носом пронеслась пролетка.

«Б-рр! Чуть не угодил под колеса! Надо же, стал рассеянным, как Меллер. Нет уж, я, право, чрезмерная жертва партийному форуму губернии. Достаточно и моей ударной работы по благоустройству зала губкома. Пусть делегаты порадуются достижениям Советской власти в покраске пола и окон, поскрипят партийными задницами по новому сукну кресел, умилятся свеженькими портретными ликами вождей…

Все же не люблю я большевиков, как ни крути (ха, это к вопросу о примирении!). Да к черту классовое примирение! Главное – любовь! С ней мне наплевать на сословные расхождения и на папашу Черногора.

Я, капитан Нелюбин, наследный дворянин по именному повелению Государя императора Петра Алексеевича, готов отказаться ради чувств к Полине от своей ненависти к ее родному классу и жить в этой проклятой стране… Если получится… А что остается?»

Андрей сунул руку в карман, достал портсигар, закурил и в сердцах махнул рукой: «Ерунда, Полина – не помешанное на марксизме существо. Случись, что она меня полюбит, – есть надежда оградить ее и себя от таких, как Кирилл Петрович. Опасаюсь лишь одного – прохладности Полины, ее нелюбви». Андрей несколько раз глубоко затянулся.

«Любит ли она меня? Поначалу думал, что куражится да издевается, однако третьего дня, после премьеры Наума, она была благосклонна. Теплится в душе моей робкая надежда, что нравлюсь я ей, а ежели так, значит, сможет и полюбить… Ага, мне направо».

Он повернул на улицу Коминтерна. Подойдя к парадному своего дома, Андрей увидел объявление:

ВНИМАНИЕ! Всем жилтоварищам дома

№ 28! В понедельник, 19 мая, в 17.00 с

остоится общее собрание жильцов.

Домком.

Коммунальное сообщество собралось во дворе за добрых полчаса до назначенного времени. Жильцы спешили занять места у доминошного стола, на котором уже лежали шляпа и кожаный портфель преддомкома Харченко. Всем места, конечно, не хватило, и многие вынесли из квартир стулья и табуреты.

Андрей встал в сторонке и разглядывал соседей. Вдруг его дернули за рукав, он обернулся – перед ним стояла молоденькая смугляночка в пестром сарафане.

– Извиняйте, гражданин! Вы новый жилец из «пятой»? – улыбаясь, спросила девушка. – А я Груня, ваша соседка.

– Да-да, мы встречались в коридоре, – кивнул Андрей.

– Идемте, познакомитесь с нашими, – потянула его за рукав Груня.

Они подошли к доминошному столу.

– Это и есть новый жилец, неуловимый гражданин Рябинин! – представила Андрея соседям Груня.

– Ну-ка, ну-ка, покажитесь! – оживилась немолодая женщина. – Мне о вас Надюшка Виракова сказывала. Хорош, товарищ начальник!

– А вы, как я понимаю, Лукерья? – поклонился Андрей. – Простите, не знаю вашего отчества.

– Пал-лна, – расцвела Лукерья.

– Спасибо, Лукерья Павловна, за чай и заботу.

– Ты когда ж это, Луша, успела молодца-то умаслить? – хохотнула старушка в овчинной душегрейке.

– А вот успела, Прасковья! – расплылась в улыбке Лукерья. – Надюшка, вишь, с Андреем-то Николаичем вместе работают; попросила помочь новенькому посудой да участием.

– Ну, знакомьтесь с нашими! – оборвала их Груня. – Вот супрух мой, Петя… – Она указала на парня лет двадцати пяти. – Дядя Антон, муж Прасковьи Кондратьевны, а это – товарищ Рябинин…

Соседи кланялись и пожимали Андрею руку.

– Вы что ж, Андрей Николаич, и огня не зажигаете, прошмыгнете мышкой, и целыми днями не видно вас и не слышно? – спросила Прасковья Кондратьевна.

– Да все, знаете ли, работа, – развел руками Андрей.

– А я вот на ухо чуткий – как заслышу к полуночи шум в ванной, так и знаю: новый жилец явился, – подал голос дядя Антон.

– Вы нас не стесняйтесь, – рассмеялась Груня. – Спрашивайте, что надобно. Мы и продуктами поможем, и постирать, если нужно. У нас с Петрушей двое ребятишек, так что стирки полным-полно, и ваши вещички не обременят.

Между тем у стола появился Харченко. Постучав гипсовым пресс-папье о столешницу, преддомкома призвал жильцов к тишине.

– Внимание, граждане! Делов у нас немного, давайте-ка побыстрее начнем и скоренько кончим, – строго проговорил Харченко. – Савельева! Угомони своего постреленка; сколько раз повторять, чтобы не носили мальцов на собрания!

– А мне его нынче оставить не с кем. Темка во «вторую» ушел, – крикнула в ответ молодка с грудным ребенком на руках.

Преддомкома оставил ее в покое и приступил к делу:

– На повестке дня, граждане, два вопроса: «Об утверждении сметы на материалы для строительства детской площадки» и «О дисциплине в наших сараях». Как вы помните, вопрос о необходимости строительства площадки для детей мы уже обсуждали в конце апреля. Так вот, у меня в руках смета, составленная техноруком артели «Умелец», гражданином Селезневым. Всех материалов для устройства песочницы, горок, качелей и турников потребуется на восемьдесят шесть рублей семнадцать копеек. Соберем и вкопаем все сооружения мы, граждане, сами, а заплатим, слышите вы меня, только за доски, трубы и краску. Денег у нас в домовой кассе – семнадцать рублей и семнадцать копеек, посему каждой комнате надлежит внести по девяносто пять копеек. Всем ясно? – Харченко внимательно оглядел собрание.