Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Иностранец

Фигура одновременно привлекательная и опасная. “Знакомый иностранец позвал в интуристовский ресторан”. “Были в гостях у таких-то, там был один иностранный журналист”. Уже сами по себе эти фразы повышали рейтинг. На человека смотрели внимательно и уважительно. Но кто-то мог и хмыкнуть: “Иностранец, в интуристовский ресторан? А ты ему что за это?” Или: “Иностранец, говоришь? Иностранный журналист? Из какой газеты? И что это он к ним в гости ходит?” Воспоминания о фестивальной упоительности “мир, дружба, жвачка” чередовались с памятью о том, что о любом общении с иностранцами нужно сообщать в спецотдел. И вообще СВПШ – была при Сталине такая статья в Уголовном кодексе: “Связи, ведущие к подозрению в шпионаже”.

Искусствовед в штатском

Так обычно называли улыбчивых, но незаметных товарищей, которые отправлялись в заграничные поездки вместе с музыкальными ансамблями или отдельными солистами. “А это товарищ Сидоров, искусствовед”. Позднее искусствоведами в штатском стали называть любых сотрудников органов или просто стукачей.

Исполком

Так называлась местная власть. Районная, городская и, разумеется, областная. Но на практике речь чаще всего шла о райисполкоме. Ловкие люди, звоня по телефону, чтоб добиться каких-то внеочередных благ – да хотя бы билета на дефицитный спектакль, – частенько говорили: “Алло, это Смирнов из исполкома”. Очень часто прокатывало.

К

Киножурнал “новости дня”

Перед каждым киносеансом раздавалась бравурная музыка и на экране появлялась нарезка из кадров, вызывающих энтузиазм в сердце каждого советского человека: взлетает ракета, льется металл из доменной печи, комбайн идет по колосящейся ниве и, наконец, часы на Спасской башне и надпись “Новости дня”. Это был неплохой, очень профессионально сделанный сборник новостей за последнюю неделю. И это тоже был своего рода подвиг, потому что раз в неделю выпускать киножурнал о событиях во всей стране – для этого должен слаженно работать огромный коллектив киностудии, операторы должны скакать по всей стране, всё должно вовремя монтироваться и озвучиваться – ведь всё это снималось не на карту памяти и даже не на видеокассету, а на самую обыкновенную аналоговую пленку шириной 35 миллиметров, которую надо проявлять, монтировать и печатать. Но, увы, это была сплошная пропаганда. Миллионы тонн, центнеры с гектара, рекордные надои и редко-редко – уникальная операция на сердце.

Клеветнические измышления

Практически любая критика, безразлично, из-за рубежа или изнутри.

Книги

Мы очень любили книги. Ценили. Искали, покупали. Брали почитать. Давали почитать. Обменивались. Переплетали романы из журналов – видел у друзей целые шкафы таких книг. Перепечатывали самиздат. Бесконечные призывы: “Любите книгу – источник знания”, “Чтение – вот лучшее учение”, “Всем хорошим во мне я обязан книгам” и прочие цитаты из великих людей. Горделивый плакат: “В этом году каждый москвич купил четырнадцать книг”. Фраза “Собирает личную библиотеку” часто встречалась в статьях о передовом рабочем или хлеборобе. “Окончил среднюю школу, потом техникум, учится на вечернем отделении института, любит театр, собирает личную библиотеку”.

Советский Союз насаждал культ знания, культ обучения, культ рациональности, что естественно связано с процессом индустриальной модернизации. Правда, в СССР этот культ знания расцветал, я бы сказал, на фоне тотального вранья, умолчаний и пропаганды. Может быть, именно поэтому он так быстро рухнул в 1990-е годы и сменился культом мистики, астрологии, мантр и чакр.

У книжных прилавков было не протолкнуться. Люди подписывались на полные собрания сочинений русских, советских и мировых классиков. Стояли у магазина “Подписные издания” в очереди, отмечались, чтобы заполучить подписку хоть на Драйзера, хоть на Герцена. Ждали открытки из магазина и радостно бежали выкупать очередной том. Собрания сочинений украшали шкафы в гостиной. Тиражи были просто несусветные – сотни тысяч экземпляров. Но это было – для всех. А не для всех – смотрите далее.

Книжные распределители

Хорошие книги были дефицитом. А где дефицит, там и спецраспределители. Прежде всего это была знаменитая “Специальная книжная экспедиция”. Это учреждение снабжало книгами партийную, государственную и прочую номенклатуру. Избранным товарищам на дом привозили списки новых книг, и товарищи ставили галочки, отмечали карандашом те книги, которые их интересовали. В скором времени эти книги доставляли им домой. Чаще всего этими списками пользовались не министры и директора НИИ, а их дети.

У нас на факультете, двумя курсами младше меня, был мальчик из далекой сибирской области. У него папа был директором главного тамошнего театра. Мальчик с гордостью рассказывал: “У нас на всю область прислали две Кафки, то есть два Кафки. Ну, в общем, двое Кафок, вы поняли. Так вот, одного секретарю обкома, другого нам”.

Кроме того, была в Москве Книжная лавка писателей. Магазинчик на Кузнецком мосту. Когда-то в 20-е годы это была действительно книжная лавка, какой-то кооператив, который держали и в котором торговали действительно писатели. И Маяковский, и Есенин, и, наверное, кто-то еще. На рубеже 60–70-х это был просто магазин с хорошим букинистическим отделом, а на втором этаже продавали самые лакомые книжки, книжный дефицит. Но там висела табличка: “Обслуживаются только члены Союза писателей по предъявлению членского билета”.

На втором этаже царила высокая стройная дама по имени Кира Викторовна. Я там бывал время от времени, но для этого мой папа всякий раз должен был позвонить Кире Викторовне и договориться, что вот, мол, придет мой сын. Папа попытался договориться с ней сразу и надолго и шутя сказал, что он даже может выписать на меня специальную доверенность, чтобы я мог заходить и покупать книги от его имени, но Кира Викторовна сказала: нет. Всякий раз надо было договариваться специально. Там и букинистический отдел был получше, чем внизу. Самые прекрасные книги из старых, которые на первом этаже были бы сметены с прилавка вмиг, здесь, бывало, месяцами дожидались своего покупателя.

Помню, как ходил я в Книжную лавку писателей специально для своего друга Андрюши Яковлева, который тоже был сыном писателя, члена союза, но тот почему-то не хотел звонить Кире Викторовне. “Еще чего, – говорил Юрий Яковлевич Яковлев. – Унижаться”. Поэтому всё было довольно смешно. Я заходил на второй этаж. Кира Викторовна меня уже узнавала, здоровалась со мной довольно холодно и смотрела на меня вопросительно. И я должен был говорить, что я от Виктора Юзефовича, он вам только что звонил. Потом я смотрел, что́ на прилавках из русской философии, а потом притворялся, что мне надо по-маленькому и говорил: “Ой, Кира Викторовна, у вас там внизу туалет, я на минуточку”. Бежал к Андрюше, сообщал, что есть и, если ему что-то было нужно, возвращался и покупал.