Великий перелом - Дмитрий Шидловский

— Хорошо, — кивнул Крапивин. — Ты поможешь мне убедить Пилсудского помочь нам?

— По мере возможностей. А вы что собираетесь делать, когда закончите переговоры?

— Вообще-то я хотел возвратиться к Колчаку… Но теперь думаю, что мне стоит посетить Петроград.

ГЛАВА 34

Господин мэр

Пули пробили стекло автомобиля. Две из них прошли буквально в нескольких сантиметрах от головы Чигирева. Осколки поцарапали щеку, и теперь историк прикладывал к ней платок. Поблагодарив водителя, проворство и быстрая реакция которого позволили им вырваться из засады на Миллионной улице, Чигирев вышел из машины, миновал двор и вступил под своды Мраморного дворца. Именно здесь он как глава временной администрации Петрограда счел возможным оборудовать свою резиденцию после гибели хозяев здания. Впервые попав сюда, Сергей был пленен изяществом и великолепием постройки. Впрочем, ему было приятно осознавать и то, что его резиденция располагалась в доме, который у него на родине был отдан музею В.И. Ленина.

Охранники взяли на караул, и Чигирев прошел в свои апартаменты.

— Сергей Станиславович, — метнулся к нему секретарь, — опять покушение? Вы ранены?

— Ерунда, царапина. — Чигирев брезгливо кинул окровавленный платок в мусорную корзину. — Оставьте меня на полчаса. Мне надо переодеться, я немного отдохну. Потом принесите сводки с фронтов, доклад комиссии по расследованию злодеяний большевиков и бумаги на подпись.

— Слушаюсь. — Секретарь кротко поклонился и вышел.

Чигирев прошел в библиотеку, остановился у окна и тяжело облокотился на подоконник. Перед ним простиралось Марсово поле, уже освобожденное от могил революционеров, снова пригодное для парадов. Если, конечно, будет повод праздновать победу.

"Какую победу? — подумал вдруг Чигирев. — И кто ее будет праздновать? Я спас этих людей от большевиков, а вместо благодарностей — только проклятия. Для левых я, видите ли, слишком жестко обошелся с большевиками, попавшими в плен. Для правых — слишком мягко. Для славянофилов я предатель, потому что пригласил финнов, а по мнению западников не должен был пускать в город армию Юденича. Все против меня! Господи, да я же просто спасаю их от красной чумы! Я делаю все возможное, чтобы улучшить их жизнь. А они, как только риск получить пулю в подвале чрезвычайки прошел, сразу стали требовать от меня реализации именно их идей и прожектов. Притом хотят, чтобы все делали за них, а они бы наслаждались радостями бытия. И почти никто не поддерживает, только критика со всех сторон. Да получится ли у меня выполнить задуманное?"

Чигирев подошел к ближайшему шкафу и взял первую попавшуюся книгу наугад. Он любил так гадать, а книжный шкаф еще никогда не подводил его, все время давая совершенно неожиданные, но точные подсказки. "Омар Хайям, — прочитал он и добавил: — Кстати".

Раскрыв книгу посередине, он прочел:

В этом мире не вырастет правды побег.

Справедливость не правила миром вовек.

Не считай, что изменишь течение жизни.

За подрубленный сук не держись, человек!

— Вот обрадовал! — Историк со злобой отбросил книгу. — Черт с ним, все равно до конца пойду.

Он решительно прошел в соседнюю комнату, распахнул дверь и застыл на пороге. Там на золоченом стуле, за чайным столиком сидел Крапивин — в парадной форме колчаковского полковника с погонами и всеми знаками отличия.

— А охрана-то у тебя дрянная, — усмехнулся Вадим. — Можно входить и выходить сколько угодно. Неудивительно, что в тебя стреляют прямо под окнами резиденции. Кстати, те, что стреляли из револьверов, попались охране. А вот стрелок с винтовкой благополучно скрылся.

— Ты видел?

— Да, в окно. Работали, конечно, не профессионалы. Я бы тебя уложил, не сомневайся.

— Не сомневаюсь. А сейчас ты…

— Нет. Я хочу поговорить. Садись.

Чигирев прикинул, что если бы Крапивин хотел убить его, то наверняка уже сделал бы это. Историк подошел к столику и сел напротив Вадима.

— Это большевики в тебя стреляли? — спросил тот.

— Думаю, монархисты. Это уже третье покушение. Большевики пока заняты боями с Юденичем. Им не до меня, по крайней мере пока… Если, конечно, тебя не прислали из Москвы.

— Монархистам-то ты чем не угодил?

— Я же провозгласил, что по окончании войны передам власть администрации, назначенной демократическим правительством России. А для монархистов иной власти, кроме государя, нет. И любой, кто этого не признает, — предатель.

— Тогда понятно.

— Слушай, хотел тебя спросить. Газеты какой-то бред пишут про Ипатьевский дом в Екатеринбурге, про гильзы от оружия неизвестной системы… Что случилось? Это не твоя работа?

— Моя и Басова.

— Что с государем? Что с его семьей?

— Все живы.

— А где они?

— Басов вывел их в другой мир.

— Что ж, пожалуй, так лучше всего, — подумав, сказал Чигирев. — А что это за гильзы?

— Штатные автоматы отряда "Гранат". Басов, оказывается, собрал их, как и другое оружие.

— Представляю, как вы вломились в дом особого назначения! Да уж, оставили вы следующим поколениям задачу.

— Ничего, ломают головы над НЛО и исчезновениями в Бермудском треугольнике, поломают и над этой.

— Странно, что Басов вдруг вмешался.

— Не вдруг. Я наконец понял его логику. Он спасает отдельных людей, но никогда не вмешивается в политику.

— Тебе не кажется, что за то время, пока мы знаем друг друга, у него было очень много возможностей спасти отдельных людей, но он очень редко вмешивался. А вот в политике он участвовал достаточно активно. Притом именно с целью пресечь нашу с тобой деятельность. Нелогично как-то получается. Я давно думаю о нем. Мне кажется, он действует исходя из какой-то своей, особой логики. Мы не знаем, к чему он стремится, но цели у него есть, я уверен. Я хочу его понять. Интересно было бы расспросить Алексеева. Они много времени провели вместе.

— Да, пожалуй. Но Алексеев замкнутый тип, а перед нашим отъездом в Петербург в четырнадцатом вообще ушел в себя" Слова из него было не вытянуть.

— Я тоже заметил. Ладно, о них потом. Ты о себе расскажи. Ведь когда мы с тобой виделись в последний раз, ты с большевиками был. Сейчас вроде у Колчака. Или это камуфляж?

— Не камуфляж. Я ушел от большевиков.

— Почему? Стали невыносимы реки крови? Странно для тебя.

— Скажем так, я понял, что те, кто готов уничтожить столько людей, кто наплевательски относится к чувствам, вере и элементарным правам простых людей, никогда не построят достойного общества. Может, некоторые из них и верят, что ведут страну в рай, но на самом деле они тащат ее в ад.

— Слава Богу, понял.

— То, что я увидел, пока пробирался в Москву из Эстонии, просто убило меня. Продотряды, грабежи, зверство. Нельзя же так со своим народом!

— А с чужим можно?

— И с чужим нельзя. Но это же свои! Я должен перед тобой извиниться. Я помешал тебе предотвратить все это, когда еще было возможно. Я был неправ.

— Да ладно, чего уж теперь. — Чигирев отвел глаза. — Значит, ты теперь у Колчака?

— Да. Всю эту вакханалию надо остановить. Хоть как-то.

— И для этого ты пошел к белым?

— Хоть как-то, Сергей. Белые, по крайней мере, не будут устраивать такую мясорубку, какую устроили большевики. А потом можно повлиять на новое правительство, убедить…

— Блажен, кто верует, — усмехнулся Чигирев.

— Но надо же что-то делать. Я не могу стоять в стороне, когда творится такое!

— Пожалуй. А в Петроград ты как попал?

— Я убедил Колчака, что надо вступить в переговоры с Пилсудским и Маннергеймом. Но вот с Маннергеймом ты меня опередил.

— Да, большой прогресс. Но с Пилсудским времени лучше не трать. Он убежденный русофоб. Белых он поддерживать не будет. Разве только на словах.

— Я это уже понял, без малого месяц в Варшаве проторчал. Кстати, видел Янека.

— Как он?

— Великолепно. Высоко летает. Кстати, пытается поменять историю Польши.

— Я знаю. Конечно, послать его в Польшу было моей ошибкой. Басов сыграл со мною злую шутку. Вот уж действительно, самое жестокое наказание — это когда тебе помогают осуществить мечты. Что же касается планов Ванечки поменять историю… Вряд ли у него получится.

— Почему?

— Польское общество еще не готово идти на компромиссы с соседями. Оно придет к этому только после Второй мировой и сорока лет коммунистического режима. Я был в Польше, я видел их.

— Ты говоришь почти как Басов. Но ведь и ты сам хочешь поменять историю.

— Я верю, что Россия созрела для демократии. Не могу не верить. Я ведь живу здесь с четырнадцатого года. Пусть только часть столичной интеллигенции, пусть небольшая часть мещан, но они уже готовы. То, что произошло в нашем мире, могло быть только случайностью. Я должен дать здешним людям шанс.