Ричард Длинные Руки – властелин трех замков - Гай Орловский

В зале притихли, смотрят скорее заинтересованно, чем с осуждением. Вельможа, удерживая ее одной рукой, другой попытался запустить ладонь в глубокий вырез платья. Девушка вскрикнула, принялась отбиваться. Он захохотал пьяно, затрещала материя. Девушка закричала уже в страхе, обеими ладонями стараясь прикрыть оголившуюся грудь.

Мужчины хмурились, переглядывались, я чувствовал, что они дошли до кондиции, когда кто-то из них поднимется и потребует прекратить обижать бедную девушку, негоже знатному господину глумиться над беззащитными, но пока никто не поднялся, а я не мог смотреть, как этот скот ее лапает, поднялся и сказал жестяным голосом:

– Негоже благородному человеку, который должен подавать пример простому люду, глумиться над беззащитными!

Вельможа поглядел на меня, пьяно кивнул своим в мою сторону. Оба с мрачными лицами обнажили мечи и загородили дорогу. Не похоже, что одобряют забавы своего господина, однако служба есть служба, никогда не бывает прекрасной во всем, но если платят хорошо, приходится какие-то мелочи не замечать.

Кровь ударила мне в голову. Уже не первый раз обнажаю меч, не первый раз стычка в таверне, но сейчас вдруг безумная ярость охватила меня, как будто прыгнул в огонь. Я не помнил, как меч оказался в моей руке, потом мне сказали, что он как будто сам очутился в моей длани. От полупрозрачного лезвия пошел дивный холодный свет, и все в зале ощутили, что в моем лице пришла сама Смерть.

Зубы мои лязгали, как стальные траки, я прорычал:

– Прочь!.. Вы сейчас умрете. И будете вечно гореть в аду.

Обоих как ветром сдуло, я успел увидеть изумление и страх на их лицах, похоже, никогда еще ни перед кем не отступали, а я быстро шагнул к вельможе и приставил острие меча к его горлу. Меня трясло, меч дергался, кожа раздалась, потекла красная струйка.

Руки вельможи разжались, он застыл, глядя выпученными глазами, сразу трезвый, тихий, испуганный до потери сознания. Меня все еще трясло, я едва не послал руку вперед, чтобы лезвие просадило горло этой грязной твари и вышло с другой стороны, но за спиной раздался чистый голос Кадфаэля:

– Брат мой!.. Оставь этого грешника. Тебе зачтется твое смирение. А ему… ему дадим шанс исправить жизнь.

Я прорычал:

– Готов гореть в аду, но уберу эту мерзость…

– Сдержись, – повторил Кадфаэль настойчиво. – Не давай волю чувствам, ты не животное!

Вельможа что-то лепетал, его трясло, острый кончик погрузился еще на пару миллиметров, кровь потекла гуще. В зале стояла мертвая тишина, но я чувствовал, что все остро желают, чтобы я послал меч вперед и покончил с этой мразью, что пытается присвоить общих женщин.

Делая неимоверное усилие, я опустил меч, вытер, глядя вельможе в глаза, о его роскошный кафтан, пролязгал, как будто бил молотком по железному листу:

– Если… ты… тварь… посмеешь… тварь… еще раз… тварь… понял?

За моим столом молча и с некоторым испугом смотрели на меня, я вернулся на свое место, Клотар придвинул чашу и кувшин, Альдер сказал шепотом:

– Что с вами, сэр Ричард? Конечно, гнусь, но так бросаться… Это же половину народу перебить надо!

Ревель сказал сокрушенно:

– На самом деле в каждом из нас такое сидит.

Клотар кивнул, смолчал, Кадфаэль сказал горячо:

– Ты прав, в каждом! Ведь мы все сотворены Господом из глины, из праха, как и все твари земные. Но мы еще и люди, в которых Господь вдохнул часть своей души! Так не дадим же… так не позволим же…

Он сбился, смотрит беспомощными серыми глазами, полными веры в человека, в то, что вознесется еще при жизни, что построит царство Божье здесь, на земле, ведь для этого создал Господь царство Божье на небе – это пенсионный дом для строителей, что не дожили до завершения строительства здесь.

– Не позволим, – прохрипел я. Отхлебнул вина, сказал все еще сипло: – Надо было не вмешиваться, не наше это дело, так правильнее, так говорит… дьявол. А верить в правоту и вот так лезть на рожон во имя какой-то справедливости, какую и сами не понимаем, это от Бога.

Кадфаэль смотрел на меня беспомощными глазами, не уверенный, что я его поддержал, а не притопил еще больше.

– Ладно, – сказал я, поднимаясь, – пируйте, наедайтесь и напивайтесь впрок. Завтра с утра поскачем. Я пойду спать. До завтра!

Глава 5

Рынок есть рынок: когда есть, чем платить, находятся лучшие комнаты, а простыни оказываются действительно чистыми. Я с великим удовольствием потащил было через голову перевязь с мечом, но сердце тревожно стукнуло, а на душе все еще осадок, как после любой ссоры.

Пес вздохнул и бухнулся всем тяжелым, как гранитная глыба, телом у моей постели. Чертов кабан, уже в который раз наступаю спросонья, а он хотя бы отодвинулся.

Здесь нет милиции, только право кулака и острого меча. Конечно, хозяин гостиницы отвечает за наше имущество, однако береженого Бог бережет. Я прикинул, где поставлю меч, где положу молот, а сапоги поставлю на табуретку, которой подопру дверь. Если сумеет кто открыть, сапоги своим грохотом разбудят…

В этом мире, несмотря на опасности везде и повсюду, люди слишком беспечны. Возможно, потому, что слишком невелика ценность жизни вообще, люди гибнут на каждом шагу, мрут как мухи, и потому всякий, что начинает заботиться о собственной безопасности, выглядит трусом.

Здесь коммандос, что вымазывают рожи гуталином и ползут по грязи, дабы подобраться к противнику, были бы объявлены расподлейшими трусами и навсегда изгнаны не только из рядов рыцарей, но вообще из мужского сословия. Потому меры предосторожности только в моей комнатке, где их никто не видит и не объявит меня трусом, а во двор я вышел вовсе не затем, чтобы проверить, на месте ли наши кони и нет ли снизу лесенки к нашим окнам на второй этаж, а просто подышать свежим воздухом и присмотреть молоденькую служаночку для своей постели.

Во дворе уже тихо и пусто, только долговязый слуга вытаскивает из колодца ведро с водой да в углу тихонько пофыркивают и переступают с ноги на ногу две лошади бедных крестьян, которым не нашлось места в конюшне.

В просторной конюшне пахнет сеном, журчит вода в корытце, от нее тянет прохладой. Кони Альдера и Ревеля о чем-то беседуют шепотом, мой Зайчик в углу недвижим, как статуя из темного металла. Обычно в темноте глаза горят, как раскаленные угли, но сейчас прикрыты веками, а сон его таков, что и не дышит вовсе.

На всякий случай я набрал охапку душистого сена и бросил ему под ноги, что вообще-то глупо: перед всеми тремя в кормушках неплохой овес, а мой может съесть и саму кормушку, но мне хочется сделать что-то для все еще таинственного коня.

Дверь в конюшню оставалась открытой, чтобы я мог видеть ясельные ряды, света немного, но когда и он на миг померк, я сразу развернулся лицом ко входу. Светлый прямоугольник в темноте снова чист, от меня до него шагов двадцать, все тихо, но осталось ощущение, что в конюшню проскользнул человек… даже двое, если учесть, что свет померк как-то прерывисто, словно дважды с очень коротким перерывом.