Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Я кивнул, возобновляя работу, но с каждым новым синяком и ссадиной, поднималась острая волна гнева в груди. Когда я дошёл до темно-фиолетового синяка, омрачающего её челюсть, я замер, а пальцы задрожали. Она положила свою руку поверх моей, заземляя меня.

— Всё в порядке, — тихо сказала она. — Я здесь.

— Твоя очередь, — сказала она, когда я закончил, помогая мне снять рубашку. Её пальцы обвели края моей повязки с точностью художника. — Мы та ещё парочка.

— Так и есть, — Я поймал её руку, прижимая её к своему сердцу. — Моя храбрая, красивая, невероятная жена.

— Твоя жена, — повторила она, притягивая меня для пламенного поцелуя. — Покажи мне, что это значит.

Я не медлил. Мои руки нашли пуговицы её жакета, расстёгивая их одну за другой. Дизайнерская ткань испачкалась кровью, как мрачное напоминание обо всём, что мы пережили. И когда жакет упал, я сосредоточился только на ней — на мягких изгибах её тела, золотом сиянии её кожи в солнечном свете. Её блузка последовала за ним, соскользнув с плеч, чтобы открыть больше синяков, больше следов битвы, которую она пережила. Каждая травма была напоминанием о том, как близок я был к потере её, но каждый вздох, каждое биение сердца доказывало, что она здесь, живая, моя. Когда она, наконец, обнажилась подо мной, я поклонялся ей губами и руками, шёпотом преданности на итальянском.

— Каждая отметина, — пробормотал я, касаясь губами тёмного синяка, расцветающего на её ключице, — доказательство твоей силы.

Её дыхание прервалось и руки потянулись к моему ремню, пальцы ловко справились с пряжкой. В её движениях не было колебаний, только тихая решимость, когда она освободила кожу и отложила ремень в сторону. Когда она посмотрела на меня, её глаза светились.

— Твоя очередь, — сказала она снова, на этот раз с намёком на вызов.

Я позволил ей стянуть мои брюки, ткань собралась у моих ног, когда она откинулась назад, чтобы осмотреть меня. Её руки не бездействовали, изучая мою кожу, словно запоминая меня для картины. Каждое прикосновение оставляло за собой огонь, строя между нами нечто одновременно нежное и опустошающее.

Когда она откинулась на подушки, я приблизился. Мои руки скользнули по её бокам, пальцы зацепились за пояс брюк. Я стянул их вниз, сантиметр за сантиметром, пока она не осталась обнажена подо мной. От её красоты перехватило дыхание.

Я прокладывал поцелуи вдоль её тела, начиная с ключицы и продвигаясь ниже. Руки ласкали каждый изгиб, каждую впадину, узнавая её заново. Её кожа была мягкой под моими ладонями, тёплой и живой, и я не мог перестать бормотать нежные слова на итальянском: похвалу, молитвы, признания в любви.

— Ti amo, — шепнул я ей в шею, пробуя на вкус её пульс. — Ti amo, tesoro mio.

Я люблю тебя, моё сокровище.

Её руки запутались в моих волосах, ногти царапали мою голову, пока она выгибалась подо мной. Её тело отвечало на каждый поцелуй, каждое прикосновение, дыхание учащалось. Когда её голос сорвался на шёпот: — Покажи мне, — я не смог больше удерживать крупицы контроля.

Я скользнул вверх по её телу, захватывая губы в нетерпеливом и глубоком поцелуе. Когда я наконец соединил наши тела, эта связь ощущалась как возвращение домой. Мы двигались вместе, захватывая каждое ощущение, каждое разделённое дыхание. Это было иначе, чем в наши прежние разы: менее отчаянно, более нежно. Празднование жизни, любви и принадлежности. Её руки запутались в моих волосах, пока я поклонялся ей губами и языком, изучая каждый звук, который она издавала, каждое движение.

Её разрядка нарастала медленно, прекрасно, пока она не рассыпалась подо мной, шепча моё имя, как молитву. Вид её — раскрасневшейся и идеальной, доверяющей мне своё удовольствие — увёл меня за грань вслед за ней. Мой лоб покоился на её лбу, пока мы оба дрожали от послевкусия. На мгновение мир сузился до нас двоих, до этого момента, до любви.

После я крепко обнял её, пока наши сердца замедляли ритм. Садящееся солнце окрашивало нашу комнату в оттенки золота и багрянца, но всё, что я видел — это она: моё спасение, моё будущее, моё сердце.

Стук прервал нас — Антонио с новостями о реакции семьи Калабрезе на смерть Джонни, о заявлении Елены, о тысяче вещей, которые требовали нашего внимания.

Но сейчас я просто крепко обнял свою жену, чувствуя её сердцебиение. Потому что теперь у нас есть время. Время любить, исцеляться, строить нечто более сильное, чем кровь, долг или брак по договорённости.

У нас есть вечность.

И вечность, как я понял, — это только начало.

Глава 26. Белла

Через четыре недели после смерти Джонни я стояла посреди студии в особняке, изучая свою последнюю работу. Холст возвышался надо мной: два метра эмоций, вылитых маслом на лён. В центре из водоворота тьмы и света возникали три фигуры — мужчина, женщина и девушка, их черты скорее угадывались, чем чётко различались. Я использовала каждый оттенок синего и чёрного в своей коллекции, накладывая слои теней, которые, казалось, задышали. Золотая фольга ловила свет там, где он прорывался сквозь темноту, словно надежда, рождающаяся из хаоса. Защитная поза мужчины, протянутая рука женщины, поднятый подбородок девушки — семья, защита, принадлежность — все темы, которые поглотили меня с того дня в кабинете Маттео.

Кисть выскользнула из моих перепачканных краской пальцев, когда накатила волна головокружения. Я слишком долго работала голодная, потерявшись в потоке творчества. Я прислонилась к рабочему столу, глубоко вздохнув. Знакомый запах скипидара и масла, который обычно успокаивал, теперь был просто невыносим.

— Эта отличается от твоих других работ.

Я повернулась и увидела Елену в дверном проёме. Она выглядит лучше, хоть в глазах ещё и таились тени. Синяки на её лице поблекли до жёлтых оттенков, но я замечала, как она всё ещё вздрагивает от резких движений. Её дизайнерское платье было, как всегда, идеальным — чёрное от Chanel, которое делало её ещё стройнее, чем обычно, — но она стояла теперь иначе. Осторожнее. Осознаннее.

Как выжившая, а не жертва.

— Это хорошо или плохо? — спросила я, вытирая краску с рук испачканной тряпкой. Некоторые привычки слишком трудно искоренить, даже будучи донной.

— Сильно отличается, — Она подошла ближе, изучая картину глазами куратора. Её рука очертила воздух возле холста, следуя за стремительными линиями золота сквозь тьму. — Меньше скрытности, больше правды. Прям, как и ты.

Я улыбнулась, вспоминая наш разговор всего несколько недель назад о том, чтобы