Последний Храм - Павел Буркин

Соответсвенно, и не всякие офицеры годились этому батальону. Это тоже был сброд — но сброд с точки зрения законов светских, а не духовных. Чего стоит сам командир, капитан Такредис, по пьяни застреливший жену, но освобожденный из тюрьмы и вместо роты получивший батальон. Ведь ему хватило ума сказать, что подозревал жену в поддержке богомерзких язычников. А командир первой роты отличился еще хлеще: он застрелил одного купца со всей семьей, включая грудного младенца, подозревая его в связях с еретиками. Его жену еще и изнасиловал перед тем, как вышибить ей мозги из мушкета. Потом выяснилось, что они не были ни в чем виноваты — но отец Клеомен запретил судить «верного сына церкви», наложил на него легкую епитимью, зато потом повысил в должности и поставил во главе роты. Ведь нельзя допустить, чтобы кто-то пострадал за свое рвение в вере!

И ведь другие командиры рот, взводов, а местами и отделений, ничуть не лучше. В остальной Конфедерации махать бы им киркой в свинцовых рудниках, а то и кормить ворон на виселице. А тут — ничего подобного. Для них существует Третий батальон Третьего Тельгаттейского, имени святого Валианда, полка.

Рядовой Афандис едва удержал зевоту. Нет бы дали поспать после тридцати-мильного марш-броска под палящим солнцем с полной выкладкой и под градом сержантских пинков. Но ночью их подняли с постелей и, выстроив на казарменном дворе, повели куда-то к порту. Разумеется, не было никаких душеспасительных речей, один мат и пинки. А попробуй, скажи что-нибудь — не колеблясь, вышибут мозги из пистоля. Редкие дни, когда такое не случается.

Беглым шагом дошли до кафедрального собора. Там Такредис получил новый приказ и повел батальон обратно. То есть не совсем обратно, к Горчичным воротам. Пройдя через узкую арку, колонна растянулась по пыльному тракту и шла почти бегом, пока не нагнала обоз и полковую артиллерию. Насколько хватало глаз, впереди все так же змеилась река пехотинцев — похоже, из города выводился весь полк. Интересно, куда? На какое-то время тупое усталое безразличие пересилило любопытство. Увы, спросить было не у кого. Идущие рядом солдаты знали столько же, сколько Такредис, а от сержанта можно только получить в зубы. Он ведь тоже из «преуспевших в делах веры» — ему можно… Привычная ненависть заставила опустить голову и смотреть на ноги впереди идущего Кастакиса. Вот бы их всех… Но об этом небезопасно даже думать.

Вспомнилось, как он сюда попал. Он ведь ни в чем таком не был замешан — счастливый до безрассудства новоиспеченный муж, готовый носить жену на руках, и уж точно не упускавший ни одного случая показать ей свою любовь. Кто же знал, что она приглянулась одному бесстыжему старцу, и старец этот был подрядчиком на строительстве церкви святой Крессиды? Неделю спустя после свадьбы в дом ворвались солдаты церковной стражи. Все перевернули вверх дном и нашли под супружеским ложем пистоли, горшок с порохом и рубленными гвоздями и главное — крохотную бронзовую статуэтку Той, чье имя ныне запрещено деже произносить… разве что самим попам в проповедях. В суде его обвинили в поклонении «демонице, рекомой Амрита» и исполнении на супружеском ложе обряда священного брака. Он впервые о таком слышал.

Бесполезно было возражать, указывать на то, что все свидетели почему-то из числа подчиненных церковного подрядчика, что за час до прихода солдат соседи видели, как из их окна вылезал кто-то чужой. Сам он был готов стоять до конца, но когда пригрозили, что жену бросят в каменный мешок, где содержатся насильники и убийцы, сломался. Подписал все, что подсунули палачи. Ему грозил костер, но спасла «милость» Клеомена. Хотя, если вспомнить, что жена досталась-таки злобному старцу, а служба в «медарском» батальоне была много хуже каторги, лучше было прямо в суде крикнуть: «Слава Великой Матери»…

Удар шпагой в ножнах по ногам, по ребрам и в лицо упавшему врезаются носки сержантских сапог. Хорошо хоть, не пуля в затылок, как несчастному Канниону намедни.

— Шире шаг…!.. отродье!!! — рявкает командир отделения. — Молись…, чтобы в бою Единый спас твою… душонку!

…Первое время, выстаивая на коленях на вечерних службах, он мысленно спрашивал Единого: «За что?» Потом понял, что это бессмысленно. Единый если кому и является, так это Клеомену, который говорит о новых «видениях» в каждой проповеди. И, судя по их благополучию, Единый вполне доволен такими слугами.

Тогда, может быть, что-то имеет против них Та, кого они проклинают вот уже четыре века. Он не знал о Ней ничего, кроме имени и того, что некогда в городе Ей поклонялись. Да и о том узнал из судебного заключения. Соответственно, ничего не знал и о том, как Ей молиться. А потому обратился, как обратился бы к давно умершей матери, безыскусно, зато от чистого сердца. Верил ли он? Нет, все же, наверное, не верил: ведь тогда, четыре века назад, Она ничем не помогла своим жрицам. Но было неимоверно приятно, без выражения бубня ежевечернюю молитву, мысленно обращаться к Ней. Даже если Великая Мать оставила его обращения без внимания, он был ей благодарен уже за это удовольствие…

— Стоять…..! — раздалось над ухом. Машинально сделав два шага на месте и вместе со всеми грохнув прикладом в дорожную пыль, он остановился. После быстрого перехода, да еще бессонной ночи это было настоящим наслаждением.

Он был невысок ростом, увидеть, что происходит, не получалось, а за попытку встать на цыпочки запросто могут прогнать сквозь строй. Но там, впереди, где шли настоящие батальоны, явно что-то происходило. Он слышал ружейно-пушечную канонаду только несколько раз, на учениях. Может, и сейчас… Но тогда стреляли одиночными, берегли порох, пули и ядра, их учили скорее для проформы. А там, впереди, стреляли непрерывно, и не только их мушкетов, но и из пушек. Вот, цветным росчерком разорвав ночное небо, взлетела сигнальная стрела. А они все стояли, не зная, с кем, зачем и куда их пошлют воевать. Не зная?

— Проклятье, эти дерьмовые язычники совсем обнаглели! — расслышал он впереди знакомый голос. Обладателя голоса давно и прочно ненавидели почти все солдаты и немало офицеров батальона. Желчный, жестокий и непробиваемо самоуверенный капитан Такредис, на руках которого больше крови подчиненных, чем врагов или, хотя бы, мятежных крестьян. — Моя б воля, я б там и младенцев перевешал — за то, что этих ублюдков пустили!

— Сир капитан, — оборвал его излияния адъютант командира полка. — Поручено передать: полк попал в засаду, командир полка Роммер убит, командир первого батальона Конти тяжело ранен. Командование принял подполковник Нинэти.

— Обстановка? — зло бросил капитан.