Последний Храм - Павел Буркин

Но как оставить своих людей, давно ставших больше, чем друзьями, на верную смерть? Они-то в усадьбе Сэвэйзов его не бросили! И если рассуждать цинично: как прорываться в порт без пушки? А оставаться в Конфедерации — смерть верная…

Можно ли вытащить пушку и храбрецов, обороняющих избу? Лендгрейв прикинул расстояние. Далековато, а в домах засели вражеские мушкетеры. Да и с того берега деревня неплохо просматривается. Стоит святошам зарядить кулеврины картечью, выстрелить по улочкам перед домом и попасть — и отряда не станет. Но и без пушки, без пороха и пуль их просто перестреляют в поле. Значит, деваться некуда — надо атаковать.

— Нужно освободить тех, кто в избе, — наконец произнес Лекндгрейв. — Со мной идут добровольцы, человек тридцать, остальные охраняют раненых. Тэлбот, будешь ими командовать. Если что, вот тебе арбалет. Увидишь, что они начали наступление или третий батальон вышел к деревне — зажги синюю стрелу.

— Есть, — коротко ответил старый друг. Они вполне могли обходиться без церемоний, но привычка брала свое. Может быть, когда все кончится, за кружечкой пива…

— Я сказал — тридцать человек, — увидев, что рвутся в атаку все, повторил лейтенант. — Кто-то должен охранять раненых и прикрывать нас от удара в спину. Кто первыми вызвались, за мной.

Кажется, никакая сила не заставит выглянуть из-за теплой, как печка, от бушующего внутри пожара, стены часовни. Тут — жизнь, пусть ненадолго, пусть в кровавых отблесках пламени, в терзающем горло и глаза чаде. Но если выглянуть из-за избитой пулями, закопченной кирпичной стены, то увидишь смерть. И, кажется, нет такой силы, чтобы броситься навстречу свинцовому ливню.

Лендгрейв не колебался. И ждал он ровно столько, чтобы зарядить мушкет предпоследней пулей. Выскочил, одновременно втыкая в землю сошку. И послал пулю в окно ближайшей не охваченной пламенем избы. Попал, не попал — сказать было невозможно, но из того окна и не стреляли. Зато из других…

Колючие огоньки из окон изб, визжит над головой свинец, падает на спину выбитая свинцовыми подарками кирпичная пыль. Вне укрытия спасения нет, но только если ты один. Мушкетеры не подвели, их оружие гулко бахает над головой, и обстрел ненадолго стихает. Вскочить из окровавленной кем-то менее удачливым пыли — и бегом через площадь, заваленную трупами церковников и, увы, своих. Может, не успеют взять прицел, может, ошибутся в определении упреждения. Плохо драться на улицах без пушки. Единственная уцелевшая картауна по-прежнему ведет огонь по дороге.

Откуда-то из-за кустов выскакивают одетые в черные мундиры пикинеры. Жаль ставших драгоценными пуль, но свои жизни дороже. В упор их из мушкетов, пока не опомнились. Хорошо все-таки, что их взято по два отделения. Всего двадцать шесть человек, из них четырнадцать с мушкетами. Есть кому остановить натиск врага, по крайней мере таких же небольших групп.

Грохот вспорол прохладный ночной воздух, взблески выстрелов вырвали из мглы выщербленные пулями стены и заборы. Сквозь грхот выстрелов прорвались вопли, брань, предсмертные стоны. Кто повалился, кто отшатнулся, кто, наоборот, бросился наперерез, торопясь пустить в ход копья.

Лендгрейв уклонился от прянувшей в живот пики, перехватил толстое древко — и выбросил вперед руку со старинным, выкованным, наверное, до Обращения, мечом. Он подхватил его у упавшего ополченца, когда сломал шпагу. Тяжеловато, конечно, изящного фехтования не получится — но тут и не дуэль, а бой. Да и против копий и алебард с мечом драться куда сподручнее. Получилось: старинная сталь с легкостью пропорола мундир, проломила грудную клетку. Пинком отшвырнуть тело, сбрасывая святошу с меча — и вперед, вперед. Тем более, что уже мелькают в окнах огоньки выстрелов, и падает на труп, широко раскинув руки, один из пикинеров. Нет ничего важнее скорости. Задержаться — погибнуть.

С заслоном разделались быстро. Несколько «черных мундиров» остались лежать посреди затянутой дымом улочки, остальные порскнули в мутный багровый полумрак, как мальцы от щуки. Засевшие в немногих целых домах мушкетеры вслепую палили по неясным теням. Чужие орудия никак себя не проявляли: далеко, да и не видать ничего в дыму и пыли. Своих накрыть проще, чем врага.

Больше их никто не остановил. Лишь пару раз Лендгрейв замечал в окнах движение. В таких случаях мушкетеры не разбирались, кто бы это мог быть, просто разряжаои в те окна оружие. Заветная изба, ставшая маленькой крепостью, приближалась томительно-медленно: не верилось, что всего через минуту отчаянного бега по горящей деревне цель пути оказалась рядом. Отряд остановился, лишь когда на них нацелили пару мушкетов и несколько арбалетов.

— Кто идет?

Лендгрейв узнал говорившего. Сержант Грашенау, кешерец, командир отделения, прикрывавшего орудие. Теперь — командир маленькой группки защитников осажденного дома.

— Я, — отозвался Лендгрейв. Не было смысла называть имя: если тех, кто в городе, предали, его имя наверняка известно и врагам. А голос его люди узнают — зря, что ли, не первый год служили вместе. — Грашенау, что с пушкой, сколько боеприпасов, какие потери?

— Пушка работает, сир лейтенант, — доложил кешерец. — Уничтожена одна вражеская картауна, а также крупный отряд пикинеров и мушкетеров, пытавшийся нас обойти. За рекой замечены разъезды уланов и рейтаров.

«Значит, конница успела вернуться, — мелькнуло в голове лейтенанта. — Теперь так просто не оторваться. Одна надежда — если из пушки их потрепать». Час от часу не легче: в деревне передавит пехота, а в поле — конница и те же пушки. Из зоны действия кулеврин они выйдут еще не скоро. Значит…

— У нас есть потер, — продолжал Грашенау. — Один ополченец убит, двое ранены, преимущественно мушкетными пулями. Среди солдат — еще один тяжелый. С боеприпасами плохо: у ополченцев стрел по пять на человека, у нас пуль и того меньше. Картауна настреляла все брандскугели, картечи на четыре выстрела и пять чугунных ядер. Пороха — на шесть выстрелов.

— Плохо, — произнес Лендгрейв. Он надеялся, что у пушкарей осталось достаточно боеприпасов. Впрочем, мог и догадаться: вон какие груды трупов видны из пушечной амбразуры. Наверняка эти до последнего момента не обнаружили пушку, собирались всей массой прорваться здесь в обход отряда Лендгрейва. Пушечно-мушкетно-арбалетный огонь в упор, а потом лихая контратака штыками и пиками заставили их откатиться — само собой, тех, кто смог. Зато теперь им почти нечем отстреливаться от церковников. Самое большее через час они окружат деревню, а потом начнут планомерный штурм. Надо уходить. Ничего особенного, все как изначально задумывалось, но возвращение кавалерии вносило в план отхода жутковатую неопределенность.