Возмещение ущерба - Роберт Дугони

— Сволочь! — Она грохнула кулаком по столу.

Он стоял в дверях, на боку у него болтались спущенные подтяжки.

— Крайне важно, чтобы ты участвовала в кампании, Элизабет, — сказал он ровным, без малейших признаков эмоций голосом. — Конечно, я мог бы выиграть и без этого, но американский избиратель очень тебе симпатизирует. Итоги опросов показывают, что ты можешь стать самой популярной Первой леди со времен Жаклин Кеннеди, но, конечно, оба мы знаем, что сравнения неизбежны, не так ли?

— Ты убил его!

Он поджал губы. Взгляд его стал жестким. Он вернулся в спальню и, сев на кровать, скинул ботинки и черные носки.

Она последовала за ним. Процедила сквозь стиснутые зубы:

— Хочу услышать это от тебя. Скажи это.

Он медленно поднялся:

— Не пытай меня.

Она сделала к нему шаг, другой, четко произнося:

— Я… хочу… чтобы ты…

— Не пытай меня! — Он резко повернулся и бросился на нее; так атакует змея — внезапно, без предупреждения. Его рука стиснула ей лицо, смяла рот.

— Не имей такой привычки! — Он оттолкнул ее так сильно, что она чуть не полетела на ковер. Затылком она больно ударилась о стену. Перед глазами заплясали радужные точки. Он ухватил ее за щеку, едва не свернув ей шею. Склонился к самому ее уху. Она ощутила на шее его дыхание. Изо рта его вырывались капельки слюны. — Что я делаю, тебя не касается! И не пытай меня! Не задавай вопросов. Ответов ты не дождешься. Давать советы, высказывать мнения — все это не для тебя. Делай, что велю, и точка!

Она повернулась к нему. Глаза его были широко раскрыты, как у вспугнутой лошади. Губы исказило звериное рычание.

— Так ты хочешь знать? Хочешь, чтоб я сказал?

Она хотела глотнуть, но его рука, задрав ей подбородок, сжала шею. Она испугалась, что он сломает ей челюсть. Ей уже случалось видеть его таким — когда из всех его пор, казалось, сочится гнев и пахнет от него чем-то первобытным, нечеловеческим. Его голос охрип, превратившись в глухое ворчание зверя. Сколько раз ее преследовал страх, что придет день, когда злоба его достигнет предела и он не сможет сдерживать силу своих ударов. Целый штат прислуги кругом никак не умерял ни его злобного нрава, ни тяжести его кулаков. Все, чему он научился, — это лишь понижать голос, включать на полную мощность проигрыватель и не бить ее голой рукой. Хитроумнее скрывать свою истинную сущность.

— Хочешь узнать о своем любовнике? О том, что с ним сталось? — Его сотрясал смех. — Он умер. В его доме были грабители. Он пришел и застал их. И они забили его до смерти, как утверждали газеты.

Он провел рукой по ее подбородку. Оторвал от стены и, вдвинув колено ей между ног, притиснулся к ней. Промежность его вздыбилась эрекцией.

— Говорят, череп ему раскроили на куски. И он чувствовал каждый удар. — Пальцы его скользнули по ее горлу, шее к вырезу на платье. — Каждый из тринадцати ударов! — шепнул он. Рука его проникла в вырез платья, она мяла ее кожу. Нажатием колена он заставил ее приподняться на носки, неловко вытянуть шею. Она тихонько заскулила, ненавидя себя за эту слабость.

— Ты думала, что я так легко уступлю тебя, Элизабет? Думала, я позволю унижать меня после всего, что я для тебя сделал? Вот она, твоя благодарность, да? — Приоткрыв рот, он покрывал ее шею и грудь теплыми влажными поцелуями. Он касался ее тела языком — так хищный зверь слизывает соль со шкуры своей жертвы. Она чувствовала его эрекцию.

— Я стану самым могущественным человеком в мире, Элизабет. Мне все будет подвластно и доступно. Неужели ты думала, что я позволю тебе этому помешать? Позволю, чтоб жена моя стала гулящей девкой? Вот кто ты есть на самом деле — гулящая девка! Тебе мало было секса, да? Мало того, что было в собственной твоей спальне? — Во внезапном приступе ярости он рванул с нее белое вечернее платье и наотмашь ударил ее по щеке. От удара такой силы она отлетела в сторону, опрокинув лампу на ночном столике. Ухватив ее за плечи, он опять ударил ее, так что она упала на кровать. Не дав ей даже вскрикнуть, он вцепился свободной рукой ей в горло и, втиснув колено ей между ног, раздвинул их и рванул ремень на брюках.

— Так из-за этого ты вздумала мне изменять, предавать меня? Из-за секса, да? Ну, так тут поправить все проще простого!

Она зажмурилась.

— Открой глаза! — прорычал он, и его рука сильнее сжала ее горло, перекрыв доступ воздуха. — Я хочу, чтобы ты видела: мне это раз плюнуть! — Он с силой подмял ее под себя. Она почувствовала, как его руки рвут на ней трусы, почувствовала прикосновение его голого тела. Губами, языком он тискал и мял ее груди. Его зубы вцепились ей в сосок. Ее пронзило острой болью, но рука, сжимавшая ей горло, не давала ей кричать. Кусая ее плечи и шею, он протиснулся в нее, грубый, жестокий. Ей стало опять нестерпимо больно. Он подтащил ее к краю кровати и встал, нависнув над ней. Каждый его толчок был все больней, все яростней. Голову он запрокинул — так звери воют на луну. Потом он склонил к ней голову, изогнувшись под странным углом, взглянул на нее сверху вниз взглядом кобры, извивающейся перед смертельным укусом. Глаза его были темными и непроницаемыми. Она задыхалась. Легкие саднило. Предметы расплывались перед глазами, окруженные радужной каемкой, вереницами черных точек.

Неумолимый ритм его движений все нарастал, сливаясь с первобытным громом барабанов. Из горла его вырывались странные звуки, похожие на журчание воды в водостоке или хрип больного эмфиземой, вдыхающего кислород через маску. В его глазах отражались отблески огня в камине, плясали оранжевые, алые и желтые сполохи. Высунув язык, он прошипел что-то. Радужные каемки вокруг предметов стали шире, черные точки слились воедино, превратившись в мутную темную массу. Потом все померкло, и в темноте слышалось лишь гулкое эхо его стонов, сначала сдавленных и тихих, а потом становившихся все громче и громче, пока они не утонули в грохоте барабанов.

53

На подъездной аллее стоял синий БМВ — единственный признак того, что Грант дома. Включаемый посредством таймера свет на веранде направлял вниз конус мягкого свечения, но во всех восьми окнах, что выходили на улицу, как и в четырех окнах верхнего этажа, было темно. Логан подвел «остин-хили» к обочине. Дана не сразу вылезла из машины. Она глядела на дом. Как это ни странно, при том, что дом принадлежал ей, она редко видела его с этой точки, потому что привыкла ставить машину дальше, под навесом в конце аллеи. Дом был выстроен в классическом стиле колониальной архитектуры, простом и потому столь удобном для подражания: белый дощатый прямоугольник фасада в два этажа с травянисто-зелеными ставнями и мансардными окнами — ничего лишнего, ни резных украшений, ни колонн. Они угрохали уйму денег на внутреннюю перестройку и убранство, перекрасили стены, заказали яркие гардины, перебрали паркет, но ощущения уюта у нее никогда здесь не возникало — аккуратный подновленный дом точно сошел с картинки в рекламном проспекте, холодный, чопорный, ни теплоты, ни задушевности от него не исходило.

Толкнув дверцу автомобиля, она вылезла, кутаясь в белую шалевую накидку, и подождала, пока вдали замерли звуки автомобильного мотора. Открыв переднюю калитку, она прошла по мощенной кирпичом дорожке между двух живых изгородей из самшита, поглядывая вверх на темные окна спальни. Хотя какой-то частью сознания она надеялась, что Грант уже спит, мысль о том, чтобы лечь в постель рядом с ним и провести так еще одну ночь, казалась ей невыносимой. Нет, ляжет она в комнате Молли. Вынув из сумочки ключ, она сделала глубокий вдох, отчего у нее заныло в боку, и толкнула входную дверь. Сквозь ставни в гостиную снаружи просачивался свет фонаря, оставлявший полосы на полу. Она придержала дверную ручку, чтобы не щелкнул замок, и осторожно прикрыла дверь. Сняв свои лодочки на высоких каблуках и держа их в руках, она стала подниматься по лестнице.

— Я здесь.

Она замерла на второй ступеньке. Голос показался ей чужим.

— Грант?

— Я в гостиной.

Спустившись с лестницы, она вгляделась в темноту.

— Грант?

— Я здесь.

Она нащупала выключатель под лампой на столике, щелкнула им. Зажегся неяркий свет. Он сидел в кресле с подголовником, глядя в незажженный камин. Пошевелился он, только чтобы отпить из стакана.

— Почему ты дома? И сидишь в темноте?

Он прикончил свой стакан и, потянувшись за бутылкой, стоявшей у ножки кресла, налил еще полстакана. Если он и обратил внимание на беспорядок в доме, он этого не выказал.

Дана села у окна. Пятнадцать футов пространства между ними оказались как бы буферной зоной для ведения неизбежных переговоров. Грант поднял на нее тусклые, налитые кровью глаза и задержал на ней взгляд, видимо, достаточно, чтобы заметить ее вечерний наряд.

— Где это ты была?

— Отмечали годовщину основания фирмы, как отмечаем каждый год. — Она имела основания надеяться, что он не вспомнит, что дату эту они отмечают в октябре, а вовсе не в апреле. На праздник этот он ходить терпеть не мог, не объясняя причины, о которой она догадывалась и без его объяснений. Он чувствовал свою ущербность по сравнению с ее коллегами-адвокатами. Она знала, что он не станет донимать ее вопросами, на которые не могла дать ему правдивый ответ. А лгать она больше не хотела — хватит, сыта по горло.