Возмещение ущерба - Роберт Дугони

— Мой брат погиб, Майк. Роберт Мейерс убил его. Смириться с этим я не могу и не стану.

— Знаю. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что можешь гордиться собой. Большинство женщин… да, господи, и мужчин тоже, — тут же поправился он, — на твоем месте давным-давно сложили бы лапки и сдались. Твой брат гордился бы тобой.

— Это похоже на поздравительную речь побежденного кандидата, Майк.

Откинувшись на спинку кресла, он глядел в окно.

— Майк?

Логан повернулся к ней:

— Не хочу огорошить тебя ушатом благоразумия, Дана, но я не уверен, что произошедшее сколько-нибудь приблизило нас к тому, чтоб схватить Мейерса за руку. Помнишь историю про башмаки Оджея Симпсона? Он отрицал, что имеет пару башмаков точь-в-точь как те, что оставили отпечаток в луже крови его жены на тротуаре. Потом находят фотографии, где он снят в таких же башмаках, и все считают: всё! Уличили! А оказывается, вовсе не всё — улика недостаточная!

Дана сцепила руки на столе:

— Но теперь она знает, Майк. Знает, что случилось с Джеймсом. Знает, что собой представляет ее муж. От нас не зависит, сделает ли она из этого выводы или не сделает. И оба мы, когда ввязались в это дело, уже это знали. Но мы должны были предоставить ей шанс. Остальное — за ней. Если она этим шансом не воспользуется — что ж… Я юрист, Майк. У нас имеется серьга, имеются погибший охранник Мейерса и большое количество косвенных улик. Ни один прокурор не возьмется обвинить его.

— Что же ты собираешься делать?

Дана склонилась над столом.

— Давай дадим ей немного времени, — сказала она, вспомнив теплый взгляд Элизабет Адамс и ее мягкий голос. — Брат любил ее. Если он ее любил, значит, в ней должно быть что-то хорошее. И надо думать, она тоже его любила. А теперь она знает.

Они сидели молча. Дана наблюдала за молодыми парами, кружащимися по паркету. Беспокойство ее сменилось теплом от выпитого алкоголя; и ее охватило уже давно не испытываемое ею желание. Ей захотелось обнять кого-то, захотелось, чтобы ее обняли. Захотелось любить и быть любимой. Когда Логан потянулся за своим стаканом, она позволила накидке соскользнуть с ее плеч, наклонилась и коснулась его руки. Логан не поднял головы, продолжая глядеть на огонек свечи.

Она убрала руку и откинулась назад, кутаясь в накидку.

— Прости. Я не должна была.

Логан покачал головой и поднял на нее глаза:

— Твой муж звонил.

— Грант? — недоуменно спросила она.

— Он звонил твоей матери. Я волновался и позвонил ей узнать, не было ли звонка от тебя. Грант дома. Он ждет тебя. Твоя мама хотела предупредить, чтобы ты не удивлялась.

52

Руки у нее дрожали. Она уронила заколку-зажим для волос, и та скатилась с орехового туалетного столика и затерялась в ворсе ковра. Элизабет Мейерс положила на столик рядом с первой серьгой вторую и повернулась к затянутым шторами окнам своей туалетной комнаты. В ясные дни эту узкую комнату обычно заливал солнечный свет, и она, наблюдая яхты в заливе Пьюджет и как скользят они по свинцово-серым водам, часами грезила о свободе. Но сейчас, поздно вечером, шторы были задернуты и комната из-за этого казалась меньше.

Она отвернулась от окон и рассеянно потерла мочки ушей, глядя в старинное овальное зеркало-псише. Отраженная в нем женщина показалась ей незнакомой. Цвет волос ее был темнее натурального их цвета, и волосы казались почти черными. Хотя она и любила носить их распущенными, она редко позволяла себе это, стягивая их и убирая от лица заколкой-зажимом. Ее синие, некогда лучистые глаза потускнели. Нос и скулы подверглись вмешательству пластического хирурга, хотя ей они нравились и в исконном своем виде, такими, какими создал их Господь. Оставаясь одна, она позволяла себе не держать спину, слегка сутуля свои широкие, крепкие от плавания в океане возле Ла-Гойя в Калифорнии, плечи, и тогда грудь ее словно вдавливалась под тяжестью какого-то груза. Из уголка ее глаза выкатилась и поползла по щеке слеза; слеза упала на столик рядом с лежавшими на нем серьгами.

Она опустила взгляд, устремив его на столик. Как и ее глаза, синие камни в серьгах больше не искрились светом. Она вспомнила, что Уильям Уэллес объяснял ей про радужный свет драгоценных камней — дескать, это свет ненастоящий, иллюзия, вызванная преломлением лучей. Настоящий же свет, как говорил Уэллес, исходит изнутри. «Без него же, — говорил Уэллес, — даже такие прекрасные камни, как эти, выглядели бы стекляшками». Тогда ей казалось, что она его поняла. Но это было не так. Поняла она его лишь сейчас.

Она вскинула голову и вздрогнула, испугавшись неожиданно появившейся в зеркале мужской фигуры.

— Ты, должно быть, задумалась, — сказал Роберт Мейерс. — Прости, что потревожил. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Просто устала, — прошептала она.

Он прошел мимо нее к двойным дверям в спальню. В спальню был и другой вход, но он часто проходил туда через ее туалетную. Мейерс включил газовую горелку, и в камине взметнулось пламя. Он оглядел компакт-диски, аккуратно сложенные в ящике резного, ручной работы шкафа, некогда принадлежавшего Джону Кеннеди. Шкаф этот он приобрел на аукционе Сотби.

— Почти два миллиона долларов. — Он вытащил из гнезда один из дисков, открыл футляр, вставил диск в плеер. В грохот барабанов и металлических тарелок вплелись скрипки, флейты и трубы. Она не узнала произведения. Нечто первобытно-популистское. В партийном духе. — По самому первоначальному подсчету. Весьма недурно — за один-то вечер! — Он увеличил громкость и прикрыл резные, ручной работы двери. — Неплохо для начала. Кампания развивается в нужном направлении. Еще несколько таких вечеров, и мне сам черт не брат!

Он встал, вписав свой затылок в висевший на полосатой сине-серой стене ее портрет в раме. Не считая этого ее изображения в полный рост, все в комнате — и цвета, и темная викторианская мебель — было подчеркнуто мужским, мужественным. Мейерс скинул смокинг и бережно повесил его на плечики. Прислуга возьмет его, почистит, погладит. Он стянул с шеи галстук-бабочку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул ворот.

Встав из-за туалетного столика, она прошла в спальню — теперь ее с мужем разделяла лишь кровать с пологом. Глубоко внутри у нее гнездилась печаль, но теперь к этому чувству примешивалось другое. Внутри бушевал гнев. Он нарастал, давая ей силу, которой она не ощущала в себе долгие годы.

— Ты это сделал? — спросила она.

Мейерс помедлил, прежде чем снять черные ониксовые запонки и расстегнуть рубашку. Он аккуратно сложил запонки в их углубления в шкатулке красного дерева.

— Мне показалось, что ты сегодня была рассеяна, не в духе. Так не годится.

Она ненавидела себя. Ненавидела ту, в кого превратилась.

— Ты это сделал? — опять спросила она.

Рука Мейерса на секунду замерла. Потом он скинул с себя рубашку. Его плечевые мускулы с отчетливыми полосками сухожилий слегка подрагивали.

— Если мы на это нацелились, то надо уже сейчас, как и впредь, выкладываться на полную катушку. Самыми трудными будут восточные штаты. Ричардсона там будут изображать как полную противоположность мне с моим северо-западным происхождением и воспитанием. Его представят истинным восточным джентльменом, не чета мне, ковбою с Запада. Но ничего. Ронни подобное не помешало, ведь правда?

Она вернулась в туалетную комнату и стала разглядывать серьги.

— Однако как оратор Ричардсон полный ноль. На трибуне держится точно деревянный. Надо будет ловить каждый случай схлестнуться с ним в споре.

Она повертела в руках одну серьгу. На задней стороне дужки виднелись две перевитые буквы «W». Сердце у нее забилось в такт грохочущим в плеере барабанам. Зажмурившись, она перевернула вторую серьгу.

— Наша несхожесть, разница в возрасте, в масти станет символом несхожести наших политических и экономических взглядов, наших программ.

Глаза ее расширились. Клейма на золотой дужке не было. Внутри у нее что-то оборвалось — так падает кабинка лифта. Ноги стали ватными, колени подогнулись. Ухватившись за край комода, она удержалась на ногах.

— Я стану воплощением молодости, буду всячески проповедовать ее энергию, жизненную силу, способность к переменам. Он по сравнению со мной будет выглядеть стариком, погрязшим в соображениях выгоды и преследующим…

Его голос гулко отдавался в ушах. Ей было трудно глотать, не терять равновесия. Комната шла кругом, и Элизабет казалось, что ее вот-вот вырвет. Но живот успокоился, кабинка лифта зацепилась за трос и, судорожно вздрогнув, встала. По груди, по всему телу прошла волна боли. Вены на руках, благодаря бесчисленным теннисным тренировкам в юные годы все еще крепких и красивых, вздулись под кожей. В груди закипела ненависть; стремясь вырваться наружу, она, как рвота, жгла ей глотку. Давний привычный ей страх рассеялся. Его вытеснила неукротимая ненависть.