Осенняя женщина - Анна Климова

— Да, деточка. Карты меня успокаивают. Удивительное сочетание случая и человеческого умения. Как в жизни. В картах, в отличие от интеллектуальных игр, находится место и тому и другому. Есть в них что-то магическое. Не зря же Пушкин написал свою «Пиковую даму». А карты таро! Я, разумеется, в них не верю, потому что судьба слишком изворотлива, чтобы подчиниться простому раскладу карт. Однажды, очень и очень давно, еще в детстве, подруга нагадала мне на картах, что я стану учительницей. Буду учить детей азбуке и счету. А я стала певицей. Да-а! Я даже пела в опере какое-то время. Незначительные партии, но все же.

У меня было изумительное лирико-драматическое сопрано. Но эти вечные свары из-за первых партий навсегда отвадили меня от театра. О! Как только доходило до дележа ролей, начинались такие интриги, такие склоки среди артистов, что на их фоне базарные торговки выглядели интеллигентками в десятом колене. Уверяю тебя, деточка, меня это нисколько не вдохновляло. Я продержалась в театре год, а потом ушла в эстраду. Тогда я была нечто вроде этого нынешнего мальчика… как же его? Ах, боже ты мой, памяти совсем не стало!

— Баскова? — подсказала Кристина.

— Да, да, его! Мои Сильва и Розина шли на бис. Я уж не говорю о Кармен. Да и атмосфера была не та. У каждого свой номер, свой репертуар. А какие были конферансье, деточка! Сколько импровизации, остроумия, такта, изящества! Я как посмотрю на этих вышколенных ведущих из «Песни года», произносящих заученный текст, так мне плакать хочется. Не говоря уж о самих песнях. «Я тебя слепила из того, что было». Дикость!

— Вы, наверное, везде побывали?

— Скажем так: все сараи в Советском Союзе, называемые Домами культуры, были нашими сценическими площадками. Жалею ли я теперь? Нисколько. Даже несмотря на то, что меня все забыли. Театралы помнят громкие имена и бурные премьеры. Эти имена пишут в буклетах для иностранцев, их творчество изучают в музыкальных университетах. Эстрадная же певичка, таскавшаяся по убогим закоулкам страны, никому не нужна. Ее жизнь, по негласному мнению, отдает французским декадансом. Не спорю, среди наших были бурные романы, многочисленные разводы и браки. Но в оперной среде тоже ведь не святые. Просто закулисную эстраду не принято было лакировать так, как оперную и балетную. С другой стороны, ту же балерину Плисецкую в свое время, несмотря на восторги иностранцев, здорово мешали с грязью. А может, потому и мешали, что ею чрезмерно восторгались. Сцена, деточка, жестокая штука. Она дарит минуты радости и отнимает годы жизни. Счастье и разочарование так переплетены, что одно от другого уже не отличить. Иногда ты чувствуешь себя на вершине блаженства, а иногда — как в грязной помойной яме. Отсюда и разбитые семьи, поломанная личная жизнь, дети на воспитании у чужих людей.

— А ваши дети? — вырвалось у Кристины. — Наверное, они где-то за границей?

Рука Анжелики Федоровны с картой замерла в воздухе.

— С чего ты взяла? — недоуменно и зло спросила она, моментально превращаясь из доброй рассказчицы в надменную старуху.

— Вы говорили о сыне, — растерянно напомнила Кристина и мысленно обругала себя за несдержанность.

— Ничего я не говорила! У нас с Михаилом Степановичем детей не было. Не было!

«Зо-о-ойка! Позови мне сына! Куда девала моего сына?..»

— Извините, не хотела вас обидеть, — смущенно повинилась Кристина, хотя любопытство ее стало еще более острым. Что-то здесь явно не в порядке с этим несуществующим сыном. С другой стороны, почему ее это должно волновать? Она не знает этих людей. Пусть разбираются со своими делами сами. И все-таки, и все-таки…

— Ты меня не обидела, деточка, — ответила Анжелика Федоровна, сбившись и нервно перекладывая карты. Потом замерла, словно соображая, как положить следующую карту, вздохнула и продолжила: — Не до того нам было. Я на гастролях. А Михаил Степанович пребывал в своих партийных и писательских делах. Он ведь писателем сделался в последние годы. Много претерпел за это свое увлечение. Чуть партбилета не лишили. Да. Потому что думал. Ездил всюду, видел многое. Без фанфар и банкетов. Не стеснялся резиновые сапоги обувать да в деревеньки умирающие заглядывать. Уже во время перестройки его книги напечатали. В Лондоне, кажется. До сих пор гонорарами удивляют издатели заграничные. Такой импозантный мужчина был. Он, как и Брежнев, очень нравился женщинам. Я это чувствовала. У меня где-то должны быть его фотографии… Совсем запамятовала, где они теперь.

Кристина вдруг вспомнила о своей находке во время давешней уборки и, решив загладить свою вину, сказала:

— Знаете, я тут утром на антресолях нашла кое-что. Еще подумала: чего они в коробке пылятся? Это же глупо.

— Что ты такого нашла? — улыбнулась старуха.

— Сейчас, подождите!

Кристина сбегала в библиотеку за лесенкой, приставила ее к антресолям в коридоре и взобралась наверх.

— Я только взглянула и больше не трогала. А тут вы сказали про фотографии, я и вспомнила, — крикнула она, потом вернулась с большой и пыльной обувной коробкой в руках. — Вот.

Анжелика Федоровна оставила карты и подвинула коробку к себе. Открыла крышку и тут же воскликнула, прикрыв сухой рукой рот. На ее глазах появились слезы.

— Что с вами, Анжелика Федоровна? — испугалась Кристина. — Может, дать лекарство?

— Нет, нет, все хорошо, деточка. Все хорошо. Господи, наконец-то! Они!

Старуха дрожащими руками вытащила из коробки черно-белые фотографии, те самые, которые она видела в своих тревожных снах, уже казавшиеся ей плодом воображения. Проклятая корова собрала их все и спрятала, следуя какой-то своей дурной логике. Дура деревенская! Разве можно отбирать у человека его память?

На фотографии, лежавшей поверх всех, была изображена молодая очаровательная девушка с задорным лицом гимназистки. Она держала у груди цветы и смотрела в прекрасную даль. Ни тени тревоги, ни капли беспокойства не читалось в ее взгляде. Только свет и радость.

— Мне здесь семнадцать лет, — утирая слезы, пояснила Анжелика Федоровна. — Я уже училась в консерватории в Москве. Поступила туда сразу после возвращения из эвакуации. Как сейчас помню майский день сорок шестого года. Мы с девчонками пришли в салон сфотографироваться. Там был забавный фотограф. Он все смешил меня и одновременно ругал, чтобы я не смеялась. Потом приглашал в ресторан, но я, конечно, напрочь отказала. Он казался мне старым, хотя и милым. А вот дипломный концерт в консерватории. Я чуть не потеряла голос перед своим выходом, так волновалась. Я была ужасно хорошенькая и очень серьезная девушка. Мечтала о Большом. О поклонниках как-то не задумывалась. Хотя все наши девчонки о них только и говорили. Мол, как я хочу, чтобы мне дарили цветы и шоколадные конфеты. Конфеты и цветы! Мне это казалось вульгарным. Разве можно променять искусство на коробку с конфетами?