Охота на нового Ореста. Неизданные материалы о жизни и творчестве О. А. Кипренского в Италии (1816–1822 и 1828–1836) - Паола Буонкристиано

что в графе «Профессия» свидетельства о его смерти указано не «живописец», а «преподаватель языков». Поскольку возвращение Пнина в Россию никак не документировано, мы допускаем, что с 1832 по 1837 год он жил попеременно в Риме и в Неаполе. Нет ничего удивительного в том, что за эти годы его контакты с Кипренским могли стать постоянными и даже, возможно, довольно тесными.

В остальном, несмотря на свидетельство Иордана о крайней общительности русского художника553, встречи Кипренского с коллегами разных национальностей реконструировать достаточно сложно. Еще сложнее составить хотя бы приблизительное представление о его повседневной жизни: в отличие от других художников, и даже по сравнению с письмами первого итальянского периода, он теперь не упоминает в своих посланиях ни встреч, ни светских мероприятий (балов и приемов), ни римского карнавала, ни спектаклей и музыкальных вечеров, ни актеров и певцов. Сохранилась только одна записка графини Марии Александровны Потоцкой (урожд. Салтыковой), из которой мы узнаем о привычке Кипренского проводить с ней веселые вечера (I: 192). Если же говорить о русских мемуаристах, то мы видели, что только С. А. Соболевский, А. И. Тургенев, В. А. Жуковский, О. И. Давыдова и А. В. Тимофеев оставили короткие заметки довольно общего характера о встречах с Кипренским и обстоятельствах, при которых они случались. Имя художника вскользь упомянуто еще поэтом и композитором Дмитрием Юрьевичем Струйским, эксцентричным человеком, который, кажется, чуть не пешком обошел всю Европу, облекшись в мундир государственного чиновника: в 1834 году он видел во флорентийской галерее «Автопортрет» Кипренского и имел случай лично познакомиться с художником или в конце этого года, или в первые месяцы 1835 года554. Но другие мемуаристы, среди которых необходимо отметить хотя бы З. А. Волконскую, не посвятили Кипренскому ни одной строчки.

Что же кроется за этим недостатком свидетельств очевидцев? Они ли предпочитали держаться подальше от художника? Или сам Кипренский отдавал предпочтение уединенному образу жизни, снисходя до домашних развлечений в узком дружеском кружке, но по возможности избегая участия в светских увеселениях?555

Глава 10

1836

Сведения о жизни Кипренского в 1836 году довольно-таки скупы. Относительно первой половины года нам известно, что художник участвовал в выставке Общества любителей и ревнителей изящных искусств, которая проходила с середины января до середины мая в одном из залов на Пьяцца дель Пополо около Папской таможни, где с 1834 года организовывались ежегодные экспозиции. «Художественная газета» посвятила этому событию статью, которая хорошо известна исследователям и из которой мы приводим только самый примечательный фрагмент:

И в самом деле, на выставке художественных произведений, бывшей в Риме в этом году, кто соперничествовал? Иностранцы. Лучшие произведения считались: Голова Пажа, Кипренского, Иисус с Магдалиной, картина Иванова <…>; пейзажи Лебедева, Перспектива внутренности церкви Св. Петра, Никитина <…>. – Потом на Римской Выставке отличались пейзажи Каттеля; небольшой исторический пейзаж Венгерца Марко и картина Баварца Риделя: Две Итальянки556.

Но если мы попытаемся проверить эти сведения, то снова натолкнемся на проблему: публикации того времени фрагментарны и неполны в том, что касается имен участников, – почти все имена, упомянутые в вышеприведенной цитате, в них отсутствуют557. Количество представленных на выставку работ, сначала незначительное, впоследствии увеличилось, поскольку многие были включены в экспозицию через две недели после открытия выставки, так что для публики был открыт второй зал558. К счастью, в библиотеке лондонского Музея Виктории и Альберта нам удалось найти экземпляр печатного каталога этой выставки, но вероятнее всего и его надо считать неполным: несмотря на то что в нем зарегистрировано сто пятнадцать картин, между тем как в рецензиях и архивных документах описано около пятидесяти, все-таки и здесь нет сведений о картинах А. А. Иванова, М. Ю. Лебедева и немецкого художника Августа Риделя, которые заметил рецензент «Художественной газеты».

Из работ же Кипренского названы только две:

40 Морской вид кисти г-на К[авалера?] Ореста Кипренской, русского, почетного советника Академии художеств в Петербурге, проживающего в доме № 89 по Виа делле Конвертите. – 41 Портрет маслом г-на Кипренской559.

И хотя вторая картина описана слишком неопределенно, мы полагаем, что это был «Паж»; первой же была, возможно, неаполитанская марина, унаследованная Мариуччей, о которой уже говорилось выше.

Мы можем предложить единственное удовлетворительное объяснение такому недостатку информации: поскольку выставка продлилась добрых четыре месяца, после первого пополнения ее состава в феврале количество экспонированных работ должно было еще больше увеличиваться уже после того, как каталог был отдан в печать.

В июле Кипренский и Мариучча сочетались браком. Девушка, теперь уже двадцатипятилетняя, оставалась в приюте практически почти до самой свадьбы, как об этом свидетельствует регистрационная запись в списке воспитанниц приюта делле Периколанти: «Мария Фалькуччи из Тривинко»560. Имени предпослан знак «Х», указывающий на то, что девушка покинула приют уже после составления ежегодной переписи населения – следовательно, не раньше 27 марта: Вербное воскресенье в 1836 году пришлось на этот день.

Но более чем семилетняя отсрочка женитьбы Кипренского после его возвращения в Италию продолжает вызывать недоумение. Как художник прожил эти годы? Что случилось с его беспокойством за судьбу Мариуччи, которое красной нитью проходит через его пусть даже очень скудную переписку 1824–1828 годов? И когда иссякла его решимость «жениться на ней, явившись в Рим» (I: 163)? Финансовые проблемы художника и враждебность Анджелы Паллони кажутся приемлемым объяснением, но эти вопросы все же обречены остаться без определенного ответа. В некотором смысле это нормально, поскольку подобные события относятся к самой частной сфере жизни человека – той, которая, конечно же, проходит в основном без свидетелей и поэтому оставляет меньше следов.

Тем временем попробуем выяснить, как сложилась судьба матери Мариуччи после ее освобождения из тюрьмы вследствие заключения брака с Филиппо Понти в 1820 году, возвращения к ней дочери на короткое время и нового ее удаления – как мы помним, это случилось между концом 1821‐го и началом 1822 года, – и третьего столкновения Анджелы с правопорядком. Послужило ли ей уроком тюремное заключение, вправило ли оно ей мозги и заставило ли вести более добропорядочную жизнь? С самого начала мы скептически отнеслись к возможности такого оптимистического финала. И во избежание всяческих сомнений на этот счет остается только одно: проверить, не возникает ли имя Анджелы в других документах фонда Уголовного суда викариата.

Наше предположение о том, что Анджела нисколько не изменилась, нашло многочисленные подтверждения, прослеженные нами на протяжении двух следующих за ее первым тюремным заключением десятилетий. После