Охота на нового Ореста. Неизданные материалы о жизни и творчестве О. А. Кипренского в Италии (1816–1822 и 1828–1836) - Паола Буонкристиано

Очень странно то, что из текста статьи, спустя некоторое время переведенной на русский язык и напечатанной в «Санктпетербургских ведомостях», исчезла последняя фраза с упоминанием имени Кипренского, а похвала в адрес Яненко была приписана редактором газеты «двум почтенным русским путешественникам, недавно возвратившимся из чужих краев, и на суждение коих можно положиться»499.

Но что самое важное, поездка Кипренского совпадает с побегом в Венецию Паолины Ненчини, жены флорентийского маркиза Джузеппе Пуччи, с которым она рассталась в сентябре 1832 года500. И вновь мемуары М. Д. Бутурлина оказываются ценным подспорьем для реконструкции общего контекста событий. К лету 1818‐го относится упоминание Бутурлиным «маркиза Джузеппе Пуччи, человека передового в большинстве Флорентинских дворян»501, а приблизительно к середине 1820‐х – упоминание его будущей жены: «Из красавиц-нимф, которые царили на балах и с которыми я, конечно, предпочитал танцевать, была Паолина Ненчини»502. Насколько известно, вскоре после разрыва с мужем Паолина завела роман с графом Захаром Алексеевичем Хитрово, секретарем русской миссии при Великом герцогстве Тосканском. В надежде спасти брак маркиз Пуччи перевез жену в семейную усадьбу в деревне, но попытка не увенчалась успехом: любовники продолжали встречаться даже несмотря на то, что граф Хитрово чуть не поплатился жизнью, когда однажды ночью его обнаружили крестьяне, радевшие за честь хозяина503.

В конце октября – начале ноября 1834 года Паолина, будучи на шестом месяце беременности от русского любовника, тайно уехала из Флоренции, поскольку уже не могла скрывать свое положение. Согласно хранящимся во флорентийском Архиве Гвиччардини донесениям шпионов, которых маркиз Пуччи отправил по следам беглянки, вскоре после прибытия Паолины в Венецию, а именно 7 ноября, «коллежский [sic!] советник Орест Кипринский» помог ей найти подходящее жилище504.

К сожалению, в венецианских архивах нам не удалось найти других свидетельств этой истории, даже относящихся к Аделе Федериги – Паолина путешествовала под этим вымышленным именем. В этой связи интересно отметить, что в конце 1833 года должность Генерального консула России в Венеции осталась временно вакантной после смерти Спиридона Наранци505, друга известного поэта Уго Фосколо и, подобно ему, уроженца Ионических островов. Лет за двадцать до этого Фосколо влюбился в мать Паолины, графиню Элеонору Ненчини Пандольфини, и впоследствии увековечил ее в поэме «Хариты» («Le Grazie», 1812–1813, 1827), посвященной Антонио Канове506. С большой долей вероятности можно предположить, что кто-то из окружения Наранци позаботился о сбежавшей Паолине, и если так, то этим человеком был граф Джорджо Мочениго, тайный советник и бывший полномочный министр Российской империи при Тосканском, Неаполитанском и Сардинском дворах, родом из Закинфа (так же, как Наранци и Фосколо). За несколько лет до происшедшего он вернулся в Венецию на изысканный отдых, посвящая себя искусствам и словесности507.

Далее, мы выяснили, что русский камергер и секретарь посольства «Hitroff» (Хитрово) прибыл в Венецию из Вены 22 февраля 1835 года508 – через две недели после рождения сына Алессио, который появился на свет 8 февраля, – и крестил его в православной церкви Сан-Джорджо дей Гречи 26-го: чтобы избежать огласки, Алессио был записан как «незаконнорожденный сын неизвестной матери»509. Крестным отцом был именно граф Джорджо Мочениго, который нашел и оплатил кормилицу для своего новорожденного крестника510.

Эта новая информация, несомненно, заставляет посмотреть в ином свете на одну из лучших работ Кипренского этих лет – «Портрет Паолины Ненчини». Он хранится во флорентийском Палаццо Пандольфини и был написан приблизительно в начале осени 1834 года511, когда, по нашему мнению, ее беременность уже была заметна (это, впрочем, не первый портрет, где Кипренский как бы скрывает беременность под широким платьем: то же самое можно сказать о «Портрете С. С. Щербатовой»)512. В конце 1830‐х Паолина уехала с Захаром в Россию, приняла православие под именем Прасковьи Егоровны Хитрово, а в 1848‐м у них родился второй сын, которого они назвали тем же именем – Алексей Захарович. А «Alessio Hitroff» остался во Флоренции у бабушки по матери Элеоноры Ненчини Пандольфини, которая официально усыновила его в 1847 году, так как у династии Пандольфини не оставалось наследников по мужской линии513.

Из Венеции Кипренский возвратился во Флоренцию, а оттуда отправился в Рим, где 6 декабря 1834 года посетил дом на Виа Рипетта, нанеся визит юной Ольге Ивановне Давыдовой (урожденной Барятинской)514, супруге графа Владимира Петровича Давыдова и сестре Леониллы Ивановны Барятинской, которая примерно за месяц до того стала женой упоминавшегося выше графа Л. П. Витгенштейна. В. П. Давыдов, недавно причисленный к русской дипломатической миссии при Святом Престоле515, родился в Италии, где провел все детство; он был сыном Петра Львовича, имя которого нам уже встречалось в первой главе в связи с заказами пейзажей, доставкой которых занимался Пьетро Деликати. В середине мая 1835 года Давыдов предпринял путешествие на Ближний Восток вместе с К. П. Брюлловым и Н. Еф. Ефимовым516.

Странно, что ни запись в дневнике Давыдовой от 6 декабря, ни следующая, от 3 февраля, свидетельствующая о вечернем посещении Давыдовых Кипренским и Брюлловым, не зафиксированы в разделе КПДС «Свидетельства современников», несмотря на то что уже в 1988 году В. М. Зименко отметил существование краткого дневника О. И. Давыдовой517, может быть, не очень ценного в том, что касается его содержания, но изобилующего именами: среди прочих это Пьетро Деликати, археолог Антонио Нибби, римский художник Филиппо Агрикола, дававший Давыдовой уроки рисования, князь П. А. Вяземский и, наконец, члены семейства бывшего сенатора и губернатора Григория Николаевича Рахманова, которого Кипренский в письме от января 1835‐го назвал «охотником» до картин «Сивилла Тибуртинская» и «Портрет Торвальдсена» – два полотна, предложенных художником императору вместе с «Портретом отца», но так и оставшихся непроданными (I: 192–193)518.

И здесь, рискуя показаться слишком педантичными, мы не можем не высказать сожаления о той небрежности, с которой используются важные источники сведений: в частности, Зименко не только ошибочно относит эти записи к зиме предшествующего года, но и намекает на известную близость Кипренского и Давыдовой, которой он якобы служил гидом в ее прогулках по Риму. Эта деталь совершенно отсутствует в дневнике О. И. Давыдовой: в нем говорится только о двух дружеских визитах, нанесенных художником соотечественнице, которая интересовалась искусством, – и не более того519.

4. Накануне рокового года

Первые месяцы 1835 года Кипренский провел в Риме. По крайней мере, вплоть до конца