Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория - Юрий Вяземский

Пока от аллеи Венеры мы шли до входа на виллу, Вардий обсуждал со мной, где нам лучше позавтракать: в малом триклинии или в одной из беседок, и если в беседке, то в какой предпочтительнее: в «виноградной», «вьюнковой» или «плющевой», обстоятельно перечисляя достоинства и недостатки каждой из них.

Но, едва начав описывать преимущества «клематисовой перголы», вдруг остановился и сердито сказал:

— Ну, разумеется! Какой Голубок?! Голубка забрал с собой Протей. И надо было придумать новое имя для человека, охваченного Фаэтоном, пятым амуром Венеры… Я выбрал имя Феникс… Тебя это удивляет?

— Нисколько, — ответил я. — Ты ведь мне объяснял, что феникс — священная птица Венеры Урании.

— Умница, — осклабился Вардий и протянул руку, чтобы погладить меня по голове. Но не погладил.

XII. Мы завтракали в «хмельковой» беседке. И на всем протяжении завтрака Вардий ни словом не обмолвился о Пелигне или о Фениксе, а расспрашивал меня о школе и об учителях: как и что преподают? каких поэтов предпочитают? каких историков велят читать? наказывают ли нерадивых учеников и как наказывают? Гней Эдий заинтересованно задавал мне вопросы, а я отвечал, стараясь выставить моих учителей, Манция и Пахомия, в благоприятном для них свете. Ведь школа, как ты помнишь, существовала на деньги Вардия, и, стало быть, он мог в любой момент отстранить учителей или вообще прекратить финансирование.

А после трапезы Вардий отправился меня провожать до выхода из усадьбы, чего никогда не делал до этого.

И возле фонтана у южных ворот вдруг схватил меня за руку и возбужденно зашептал:

— В тот день у него было предчувствие! У него чесался левый глаз, у него сильно билось сердце, его бросало то в жар, то в холод… Глаз у него стал чесаться еще во сне. А когда он проснулся, то от нервного возбуждения не мог оставаться на ложе, хотя было еще очень рано. Он наскоро оделся и выбежал на улицу… Город был окутан туманом. И в этом тумане он брел, не разбирая дороги… Ну, прямо как в «Одиссее» у Гомера или в «Аргонавтике» у Аполлония Родосского:

Гера, путникам этим загодя помощь замыслив,Город окутала плотным туманом, чтобы укрыть их,К дому Ээта спокойно идущих, от множества колхов…

Туман рассеялся возле источника Ютурны… И он увидел трех женщин…

— Нет! Постой! — вдруг испуганно воскликнул Гней Эдий и, оттолкнув меня от себя, с раздражением продолжал: — Я должен предупредить, что теперь он видел не то, что видели другие люди. Он стал взлетать, а мы оставались на земле… Поэтому я утверждаю, что в то утро он увидел трех женщин. Одна из них была Юлия, дочь Августа. Она тогда была беременна Постумом и рано утром пришла к источнику, чтобы в тишине и покое совершить положенное на последнем месяце беременности омовение. Ее сопровождали вольноотпущенница Феба и Юлина самая доверенная наперсница Полла Аргентария. Юлия сидела на узенькой переносной табуретке со складывающимися ножками, а Феба и Полла зачерпывали из источника воду, в пригоршнях несли ее к госпоже и возливали: Полла — на голову, а Феба — на живот и на колени… Я потом несколько раз проверил, расспросив Поллу и Фебу, когда у меня появилась такая возможность… Три женщины совершали обряд и были, как положено, в белых одеяниях. И Юлия не видела его, потому что сидела лицом к источнику и спиной к проходу. А Полла и Феба видели, как он в этом проходе остановился и остолбенел. И Феба даже хотела призвать на помощь двух скрывавшихся за деревьями рабов-охранников. Но Полла узнала его и шепнула служанке: это наш знаменитый поэт, пусть себе вдохновляется… Вот как было на самом деле. Вернее, для тех, кто пребывал на земле.

Вардий зачерпнул из фонтана воды, плеснул себе на лицо и стал протирать глаза. И, будто извиняясь за свой испуг и за свое раздражение, продолжал:

— А он мне совсем иную картину нарисовал. По его словам, Юлия была в одиночестве. Она сидела на мраморном бордюре спиной к источнику. На ней была нежно-розовая туника и темно-алая накидка. Взор ее был потуплен. Но когда он проходил мимо, она подняла глаза, и взгляды их встретились… Что было в ее глазах? Он говорил: в них ничего не было — и в них было всё. И он сперва словно заглянул в бездонную пропасть, а затем в этой безликой бездне будто вспыхнула молния, которая разом всё осветила: весь мир, всю жизнь, прошлую, настоящую и будущую. И, вспыхнув, погасла. А бездна тотчас снова замкнулась… Нет, он не остолбенел. Он пошел дальше. Потому что впереди его разлилось мерцающее голубое сияние, которое повлекло его за собой. И он, покинув Марсово поле, пошел в сторону храма Изиды и дальше, дальше, пока не дошел до Старого форума и не остановился возле трибуны и ростральной колонны Дуилия. Тут голубое свечение его отпустило. И в ушах перестало звенеть… С этого момента исчез Голубок. На свет появился Феникс.

Махнув рукой, Гней Эдий Вардий повернулся ко мне спиной и побрел в сторону виллы.

Попрощаться со мной он не счел необходимым.

Свасория четырнадцатая

Фаэтон. Колесница Лестница Солнца

I. Не помню, сколько прошло дней, прежде чем Гней Эдий Вардий снова призвал меня. Но помню, что, когда у себя на вилле он мне рассказывал о сне Голубка и о встрече возле источника, у нас в Новиодуне зацвела желтая акация и одновременно с ней — белая вишня. А когда рано утром к нам во двор постучался старый раб Вардия и велел мне немедленно следовать в храм Цезаря и Ромы, помню, что уже распустились и зацвели олеандры. И особенно пышно они цвели в небольшом садике перед главным входом в храм со стороны Северной улицы, разделявшей форум и храм.

В этом садике на одной из мраморных скамей меня поджидал Гней Эдий. Одет он был в серый плащ с капюшоном. Сопровождающих рабов при нем не было, а старого раба он тотчас отпустил. Мне он приказал сесть рядом с ним на узорчатую ковровую подстилку и, спросив: «Надеюсь, ты успел позавтракать?» и получив от меня положительный ответ на свой вопрос, тут же, не теряя времени, принялся рассказывать.

— Каждый день он вставал до восхода солнца, — рассказывал Вардий, — и с Виминала — он теперь на этом холме проживал в съемном доме, уйдя от родителей и от жены Эмилии с дочкой Публией, — с Виминала отправлялся на Марсово поле, к источнику Ютурны. Он долго стоял возле бассейна, пристально глядя на воду, и, казалось, кроме этой воды, ничего вокруг себя не видел. А после шел в сторону форума, то и дело останавливаясь и озираясь по сторонам, но опять-таки не замечая ни людей, ни повозок, а словно разглядывая углы зданий, рассматривая колонны, фронтоны и крыши, будто архитектор на прогулке. Дойдя до форума, он останавливался возле ораторской трибуны и обмирал, превращаясь в изваяние с неподвижным лицом и пустым взглядом. И лишь когда кто-нибудь громко с ним заговаривал — возле ростр даже рано утром бродят и шатаются разные людишки, — лицо его досадливо кривилось. А когда его пытались тормошить — брали за руку, хлопали по плечу и по спине, — он коротко взмахивал рукой, точно в глубокой задумчивости отгоняя назойливую муху. В этой летаргической неподвижности пробыв некоторое время, Феникс отмирал и, увидев вокруг себя людей — когда знатный человек так обомрет посреди площади, простолюдин никогда не пройдет мимо, обязательно остановится и станет глазеть, — придя в себя, он начинал виновато приветствовать стоявших возле него и смущенно объяснять, что, дескать, задумался, увлекся. «Стихи сочиняешь?» — однажды спросили его. И он, растерявшись: «Да, сочиняю». И скоро по городу пополз слух, что ежели кто хочет встретиться и поговорить с известным поэтом, то рано утром на форуме, у колонны Дуилия, он обычно сочиняет новые стихи, и у него можно взять автограф.

Но стоило Голубку дать первый автограф, как его прогулки к источнику Ютурны с обмираниями и окаменениями прекратились. И началась новая стадия. Он вдруг устремлялся за каким-нибудь незнакомым ему человеком, долго следовал за ним по пятам, по улицам и проулкам, а потом забегал вперед и заглядывал в лицо. И всякий раз, заглянув, отшатывался и извинялся. И брел в обратную сторону, грустный, словно кем-то обманутый — такое у него было выражение на лице. А люди, которых он так преследовал и в которых вглядывался, были, представь себе, всё больше мужчины и лишь изредка — женщины.

— Аморию нашу Голубок забросил, — продолжал Вардий. — Ни с кем не встречался: ни с Галлионом, ни с Эмилием Павлом. А Котту и Аттика прямо-таки гнал от себя: дескать, что вы ко мне прилипли, делом бы лучше занялись… Он и меня мог прогнать. Но я, вовремя заметив его настроение, сам отошел в сторону. Но из виду не выпускал. Следовал за ним на таком расстоянии, чтобы он не мог меня заметить. И в любой момент был готов прийти ему на помощь.