История Франции и Европы - Густав Эрве

Свои упования контрреволюционеры возлагали на короля, который благодаря своему строгому благочестию находился под влиянием духовенства, и особенно на королеву, австриячку Марию Антуанетту, гордость которой страдала от ударов, нанесенных королевской власти. Король и королева сначала притворно согласились на новые учреждения; они даже купили себе благосклонность одного из наиболее влиятельных депутатов, великого оратора Мирабо, отягченного долгами; этому последнему, так как он боялся демократии, нравился проект остановить революцию, зашедшую, по его мнению, уже слишком далеко, установлением конституционной монархии, в которой королю принадлежала бы еще большая власть. Он умер в апреле 1791 года.

Но король никогда и не думал серьезно о плане Мирабо. Он мечтал совсем о другом: о том, чтобы убежать тайно из Парижа, подкупить армию, которой командовал на западе маркиз де Булье, и, пользуясь содействием иностранных королей, идти на учредительное собрание и восстановить старую власть. В ночь с 20 на 21 июня 1791 года королевское семейство скрылось, переодевшись; но оно было узнано, задержано в Варенне и возвращено в Париж.

Перестрелка на Марсовом поле (17 июля 1791 года). — Бегство короля вызвало страшное возбуждение и имело серьезные последствия.

До сих пор нация верила в чистосердечие короля; она была единодушна в своем роялистическом настроении; все ошибки короля она приписывала его плохим советникам. Бегство в Варенн открыло глаза всем: оно в несколько дней создало республиканскую партию во Франции.

В Париже были клубы, в которых собирались горячие патриоты. Один из таких клубов, помещавшийся в монастыре монахов-якобинцев и названный по этому якобинским клубом, был местом свиданий для самых восторженных друзей революции; здесь говорил часто депутат Робеспьер. Новость о бегстве короля поколебала здесь роялистическое настроение, хотя никто еще не осмеливался заговорить о республике.

Но был еще другой клуб, клуб кордельеров, где влиянием пользовался могучий оратор Дантон; этот клуб, более смелый, чем клуб якобинцев, решил составить петицию и положить ее на алтарь на Марсовом поле, для того, чтобы потребовать низведения короля с престола. Великий мыслитель Кондорсе превозносил в это время открыто похвалами республику; ядро этой первой республиканской партии составилось из мелких буржуа, страстно любивших демократию.

Но большинство в учредительном собрании боялось, как бы республика не вызвала к существованию такую демократию, в которой и неимущие пожелали бы занять свое место. Собрание снова возвело на трон короля и постаралось ружейными выстрелами буржуазной национальной гвардии рассеять республиканцев, требовавших в своей петиции низложения короля. Было много убитых и раненых. Стрельба на Марсовом поле была как бы кровавым крещением для республиканской партии Франции.

Различные мнения об учредительном собрании.— Несколько дней спустя учредительное собрание разошлось, помня о клятве, данной в зале для игры в мяч.

Некоторые говорят о нем, что оно зашло слишком далеко, и особенно в тот день, когда постановило дать духовенству светское устройство; другие, наоборот, утверждают, что оно пошло не слишком далеко, и особенно в тот день, когда оно не решилось отделить церковь от государства; к этому социалисты прибавляют, что оно обнаружило необычайный классовый эгоизм, поддержав рабство негров в колониях, лишив пролетариев права подачи голоса и права участия в национальной гвардии и воспретив рабочему классу устраивать союзы. Но несмотря на такое разногласие в мнениях, все французы, начиная от самых умеренных и кончая самыми революционными, все мыслящие люди согласны в настоящее время в одном — согласны признать, что, работая для себя, французская буржуазия работала для демократии и вместе с тем для всего человечества.

Глава II

Народная революция и демократическая республика

1791–1795

Жирондисты и суровые меры против врагов революции. — Расходясь, учредительное собрание постановило, что ни один из его членов не может принимать участия в следующем законодательном собрании. Это последнее в виду того, что выборы в него происходили под впечатлением Вареннского бегства, было далеко не так роялистически настроено, как учредительное собрание. Самые умеренные депутаты, которых называли фельянами, так как они опирались на парижский клуб того же имени, примыкали самым тесным образом к конституции 1791 года; вне собрания руководителем этой партии был Лафайэт. Фельяне были искренними роялистами и находили, что революцию нужно задержать, чтобы не допустить анархии. Они хотели также пощадить духовенство и аристократию.

Но большинство в законодательном собрании с первых же дней подпало под влияние депутатов с юга, в частности представителей департамента Жиронды, которые. благодаря своему горячему южному красноречию и своему революционному пылу, встали во главе, так называемой, жирондистской партии.

То были два великие человека: могущественный оратор Верньо и великий мыслитель Кондорсе. Депутатами жирондистами были по большей части зажиточные и сентиментальные буржуа, готовые на все против врагов конституции 1791 г..

Врагов же этих было много.

Эмигранты собирались и вооружались в немецких землях по берегам Рейна; два брата короля были с ними. Они, не переставая, интриговали перед иностранными повелителями, стараясь побудить их напасть на Францию и уничтожить там дело революции. Австрийское, прусское и русское правительства, не доверяя друг другу и занятые к тому же разделом остатков Польши, отвечали неопределенными обещаниями. Жирондисты предложили принять меры против. этих эмигрантов и было постановлено: если они не возвратятся в короткий срок, их имущество будет конфисковано. Но король наложил на это постановление свое veto.

Непокорное духовенство, особенно на западе, говорило с презрением о присягнувших священнослужителях и революции, вызывая этим беспорядки. Жирондисты провели постановление, в силу которого лица, бывшие причиною волнений, подвергались изгнанию или заключению в тюрьме. Но король и на это наложил свое veto.

Эти veto, посыпавшиеся после вареннского бегства, начали внушать подозрение к королю наиболее горячим друзьям революции. Жирондисты предполагали — и это оказалось верным, чему мы имеем теперь достоверные доказательства, — что король и королева продолжают тайно сноситься с иностранными дворами и врагами революции. Особенно королева, в своей слепой ненависти к революции, питала отвращение, как к фельянам, этим искренним роялистам, так и к жирондистам.

Главная ошибка революции; жирондисты объявляют войну монархической Европе. — Король, принужденный под давлением законодательного собрания согласиться на жирондистское министерство с Роланом во главе, был поставлен в необходимость объявить войну Австрии; австрийский император, будучи в то же время выборным германским императором, должен был отвечать за те скопища эмигрантов, которые находили приют в Германии. Целью жирондистов было, начав войну, пробудить революционные страсти, которые, казалось, немного поулеглись, и заставить короля занять более ясное положение по отношению к врагам революции; в то же время они мечтали поднять повсюду народ против «тиранов» и на всю Европу распространить благоденствие революции. Возможность, что это поставит республику на край опасности, нисколько не устрашала их, наоборот, это обстоятельство возбуждало. Обявляя войну Австрии, принимая на себя весь почин наступления в тот момент, когда государства Европы были в разладе и когда войны можно было, пожалуй, и избежать, жирондисты причинили непоправимое зло делу революции.

Воспитанные в коллежах, в восхищении перед завоевателями всех времен, руководители жирондистов не понимали, что война, по крайней мере война наступательная— позор для людей цивилизованных, и особенно для людей, носящих в своем сердце республиканские идеалы; будучи плохо знакомы с настроением соседних стран, они думали без особенных усилий поднять соседние народы против своих угнетателей; они не понимали также и того, что идей нельзя пропагандировать саблей, и что в этой игре есть риск возбудить против революции и на пользу старому положению вещей национальные чувства соседних народов; они не сумели предвидеть того, что, в случае неудачи, революционные страсти должны разгореться до зверства, а в случае победы военная диктатура будет страшною угрозою свободе. Франция дорого и на продолжительное время поплатилась за объявление этой войны. Без сомнения, раз уж отцы нашей революции бросились в смертельную борьбу с монархической и феодальной Европой, то мы, французы, будем и сердцем и душою вместе с ними, несмотря на их ошибки и на то, что они были ее зачинщиками; но несчастья, свалившиеся благодаря этой войне на голову революционной Франции, должны послужить нам спасительным уроком.